В последнее время во всем мире возрос интерес к проблемам неравенства, связанный с нарастанием структурных рисков и турбулентности в западных обществах. Пока одна часть общества борется с возрастающими рисками прекаризации и обеднения среднего класса, страдая от отсутствия средств производства и средств потребления, другая укрепляет свои позиции и увеличивает «отрыв» от основного населения по имеющимся у них «возможностям» и по «результатам» [Аткинсон, 2018]. Эти тенденции с разной интенсивностью наблюдаются во всех развитых обществах и Россия не является исключением. Последние законодательные инициативы Правительства РФ в сфере социальной поддержки населения, а также дискуссии о прожиточном минимуме свидетельствуют, что проблемы эти начинают осознаваться не только экспертным сообществом, но и политическими элитами.

Однако о полном осознании проблемы говорить пока не приходится по ряду причин. Во-первых, в современных обществах роль монетарных механизмов и факторов стратификации существенно ослаблена по сравнению с ролью немонетарных механизмов. Можно иметь ежемесячные доходы свыше двух медиан по экономике региона, но при этом испытывать ряд лишений и рисков – скажем, в защищённости на рабочем месте, доступе к качественным образованию и досугу. Во-вторых, политиками и рядом экспертов недооценивается системный характер лишений и рисков у людей в разных сферах, – например, наличие множественных долгов, депривация в цифровом неравенстве и проблема доступа к качественной медицине.

Таким образом, поиск простых монетарных решений, направленных на выравнивание «неравенств результатов» (например, введение прогрессивной шкалы налогов или «раздаток» в пользу пенсионеров), обречен на провал, поскольку не решает сути проблемы – положения индивидов и их семей. Поэтому так важно понимать, какие жизненные шансы (для каких групп) носят фундаментальный характер с точки зрения влияния этих признаков на позицию людей в системе социального неравенства. Наилучшим образом эта задача решается в рамках классового анализа, актуальность которого обусловлена крайним дефицитом исследований по социальному – и тем более классовому – неравенству в постсоветской России в последние годы.

Теория: дискуссия о классах.

Дискуссия о классах традиционна для западной социологии. Фактически, социология как наука начиналась с вопросов о социальном неравенстве, стратификации и классах. К сегодняшнему дню накоплен достаточный багаж теорий о классах применительно к индустриально-развитым обществам. Из наиболее известных стоит отметить неовеберианскую классовую схему Дж. Голдторпа и ее последующее развитие в виде так называемой EGP-схемы¹, неомарксистскую схему Э. Райта, неодюркгеймианскую микроклассовую схему Д. Груски и его коллег².

Данные схемы, в особенности схемы Дж. Голдторпа и Э. Райта, были очень популярны вплоть до 2000-х гг., пока на страницах ряда западных журналов не развернулась дискуссия о том, что «класс мертв». Это было связано с усилением горизонтальной дифференциации в западных обществах, возрастающей роли культурных аспектов социального неравенства и переоценкой объясняющей силы конструктивистского направления в современной социологии.

Дискуссии о классе обрели «новое дыхание», когда в свет вышла монография М. Саваджа и его коллег «Социальный класс в XXI веке» (англ. – Social Class in the 21st Century) [Savage et al., 2013]. Особенностью данной книги является реализованный в ней так называемый эмпирический (безгипотезный) подход к выделению классов, в основу которого положены современные методы статистической классификации индивидов на базе многомерной матрицы признаков, определяющих вероятность отношения индивида к той или иной группе. М. Савадж и его коллеги использовали ресурсный подход, причем матрица исходных признаков многомерной стратификации ограничивалась всего тремя ресурсами – экономическим, социальным и человеческим, значения которых оценивались по бальной шкале.

Для отечественной социологи, в том числе дореволюционной, вопрос о социальной структуре и о классах, традиционно играет большую роль [Беляева, 2010; Заславская, 1997; Ильин, 1996; Нова ли новая Россия, 2016; Тихонова, 2014; Социально-экономическое неравенство…, 2008; Трансформация социальной структуры…, 1998; Черныш, 2012; Шкаратан, 2012]. Контрапункт дебатов в российской социологии касается того, какая модель социальной стратификации [Радаев, Шкаратан, 1996; Тихонова, 2014; Grusky, 2001] сложилась в российском обществе. Сводятся эти дискуссии к вопросу – является ли российское общество классовым или же россияне живут во внеклассовом обществе? В российской науке пока нет единого ответа на данный вопрос. Весьма распространено в современной России убеждение, объявляющее современное российское общество неклассовым. Главный аргумент данной позиции исходит из тезиса о том, что в капиталистическом обществе класс детерминируется через позицию в производстве, регулируемом рынком, однако в постсоветской России условия для этого либо не созданы, либо были существенно деформированы действием нерыночных сил на ранних этапах транзита [Ильин, 1996].

Даже анализируя полярные точки социальной структуры российского общества, мы можем оставаться в рамках классового подхода, если допустить, что поляризация ресурсов и социальных групп проистекает из деления российского общества на «сильные и слабые классы» [Черныш, 2008: 23]. Этот тезис прокладывает путь неомарксистскому анализу социальной структуры российского общества [Черныш, 2012]. Однако отечественная эмпирическая социология пока на этот путь не вступила. Не в последнюю очередь потому, что базовые положения аналитического марксизма очень сложно поддаются операционализации и детерминация классов становится затруднительной, особенно в точках социальной иерархии, которые характеризуются противоречивыми статусами и высокой гетерогенностью внутреннего состава анализируемых страт.

Отсюда недавние попытки российских социологов использовать неконфликтную, веберовскую теорию классов, в которой классы понимаются как совокупность людей, находящихся в схожих классовых ситуациях [Аникин, 2018а; Тихонова, 2018]. Классовые ситуации рассматриваются М. Вебером как «типичный шанс по производству благ, внешних жизненных условии, а также накопленного жизненного опыта» [Weber, 1994: 114]. Индивиды и домохозяйства, характеризующиеся тем или иным сочетанием жизненных шансов (возможностей в различных сферах жизни общества), могут считаться классом. Таким образом, задача социальной стратификации по М. Веберу состоит в том, чтобы найти устойчивые сочетания жизненных шансов, заранее операционализировав соответствующие координаты этих шансов.

Методология и эмпирическая база.

В данной статье приводятся основные выводы относительно статистической модели классов, построенной на базе апробированной ранее многомерной матрицы из 24 индикаторов, показывающих наличие и отсутствие у россиян возможностей в экономических и неэкономических доменах: экономические условия и производственные отношения, с одной стороны, образовательные и медицинские возможности, а также возможности потребления – с другой³]. Как и в работе М. Саваджа, в настоящей статье для поиска наиболее оптимальной классовой модели на основе разработанных показателей был проведен латентный классовый анализ. Однако в отличие от М. Саваджа, автор данной работы проводил оценки вероятности классовой принадлежности байесовскими методами (англ.: Bayesian latent class analysis – BLCA [White, Murphy, 2014]), а именно методом Монте Карло по схеме марковских цепей – по схеме Гиббса [Geman, Geman, 1984]. Априорные значения задавались универсальным образом, длина цепи составила 50 тыс. симуляций.

Главный источник эмпирических данных в данной работе – волны мониторинга Института социологии ФНИСЦ РАН (далее Мониторинг), проведенные осенью 2015 и 2018 гг. по репрезентативной общероссийской выборке. Каждая волна включала 4000 респондентов в возрасте от 18 лет и старше, представляющих основные социально-профессиональные группы и проживающих во всех территориально-экономических районах страны в различных типах поселении. Обе рассматриваемые волны включали широкий спектр вопросов касательно социально-экономического положения россиян.

Динамика классов.

Применение BLCA позволило выделить несколько моделей с разным числом классов. В настоящей статье описывается наиболее консенсусная модель стратификации, состоящая из пяти классов, которые включают массовые средние страты и относительно узкие «прослойки» снизу и сверху (рис. 1). Стоит еще раз обратить внимание, что речь идет все же об эмпирически установленных «совокупностях» россиян, которые объединены общностью их классовой ситуации – то есть общностью их жизненных шансов и рисков в 24-мерном пространстве. И понятие классов в данной работе используется в значении этих самых эмпирически выявленных совокупностей. Ниже мы вернемся к этому вопросу, а пока будем использовать понятие класса в техническом значении слова.

Рис. 1. Динамика социального неравенства в России в 2015-2018 гг.

Как видно из рис. 1, российское общество характеризуется вертикальным срезом социальной дифференциации, а не горизонтальным. Помимо этого, в современной России образовались целые социальные анклавы, положение которых всецело определяется их местом в неэкономических неравенствах.

В российском обществе просматриваются полярные зоны социальных групп – два нижних класса (в общей сложности 42% в 2015 и 39% в 2018 гг.) и один верхний массовый класс, который на деле является верхним средним классом (далее ВСК), насчитывающим в оба года 13% населения⁴. Один из нижних классов является неэкономическим нижним классом (далее НК) и составляет 23% и 22%, соответственно. Другой – экономический нижний класс (далее НКЭ) насчитывает 19% и 17% населения, соответственно. Численность НКЭ вполне соответствует полученным ранее оценкам о численности нижних классов в России, хотя они были сделаны на социологических данных десятилетней давности [Лежнина, 2011; Тихонова, 2011].

Положение россиян внизу классовой иерархии обусловливается в основном имеющимися лишениями, а не просто отсутствием возможностей. Для представителей НК ключевым лишением в 2018 г. стала депривация в ИКТ, характеризующая отсутствие доступа к информационным технологиям в повседневной жизни (вероятность связи этого индикатора с принадлежностью россиян к данному классу более 0,6)⁵, а также недоступность необходимого образования (более 0,4) и медицинской помощи (вероятность связи более 0,2). Для членов НКЭ ключевыми лишениями, определяющими их классовую принадлежность, являются несоблюдение законодательства на работе (более 0,6) и проблемы доступа к необходимому образованию и ИКТ в повседневной жизни (более 0,4).

Рассмотрим теперь ВСК. Полученный результат (по крайней мере его количественная оценка) более-менее вписывается в опубликованные ранее коллегами данные о ядре среднего класса, которое, по их подсчетам, может доходить до 18% [Средний класс…, 2016]. Можно отнести полученное в ходе нашего анализа значение в 13% к «пессимистичным» оценками численности ядра среднего класса.

«Ядровой» средний класс занимает самое привилегированное положение в российском обществе (если, конечно, не включать в него малочисленный верхний класс). Классовая принадлежность представителей этой группы с высокой вероятностью (более 0,6) связана как минимум с 4 из 12 индикаторов положительной привилегированности, и с вероятностью более 0,2 – уже с 9 из 12. Наиболее сильными по своей связи оказались индикаторы: отсутствие или минимизация эффекта отчуждения в труде по месту работы (вероятность связи более 0,8), наличие навыков существования в цифровой среде (более 0,8), наличие работы, являющейся объектом желаний большинства представителей данного социума (более 0,6), возможность расширенного стилевого товарного потребления (0,6) и даже особая комфортность жилищных условий (более 0,4).

Несмотря на это, положение среднего класса является несколько противоречивым. Это согласуется с теорией аналитического марксизма, согласно которой даже верхний средний класс не может полностью избавиться от отношений эксплуатации на рабочем месте [Wright, 1989]. Так, вероятность членства в ВСК на 20% связана с несоблюдением законодательства на работе и неблагоприятными условиями занятости.

Оставшаяся «середина» населения (45% и 48%, соответственно) гетерогенна по составу. Несмотря на то, что россияне из этих слоев очень разные, их можно разбить на два подкласса – нижний средний класс (далее НСК) и «средний» средний класс (ССК). НСК характеризуется противоречивым положением, источник которого в производственных отношениях (см. ниже). Более того, численность НСК с 2015 по 2018 увеличилась с 29% до 34%. Представители ССК по своим возможностям занимают более привилегированные позиции, хотя он менее однороден по составу и его численность сократилась с 16% в 2015 до 14% в 2018 г.

Социально-экономический портрет классов.

Необходимым условием для того, чтобы называть выделенные группы занятого населения классами в социологическом, а не техническом смысле слова, является дифференцированное участие этих групп в производстве. Другими словами, предполагается, что разбивка экономически активного населения по классам должна отражать их разные позиции в социально-профессиональной иерархии. Достаточным условием является связь классовой принадлежности с экономическим положением его представителей.

Каков же портрет данных классов с точки зрения социально-экономических характеристик деятельности их основных представителей?

На рис. 2 показаны изменения в структуре занятости рассматриваемых классов за период с 2015 по 2018 гг. Видно, что экономически неактивное население страны попадает либо в средний, либо в нижний класс. При этом наибольшие изменения коснулись среднего класса. Так, в ССК увеличилась относительная доля работающих россиян (с четверти до почти половины) – в основном, за счет незначительного сокращения доли неработающих пенсионеров и значительного сокращения доли студентов и безработных в составе этого класса. Однако, несмотря на процессы внутренней трансформации средних классов в современной России в пользу наращивания работающей части населения в их составе, ССК остается якорным социальным классом для студентов. За счет этого, а также наличия неработающих пенсионеров в составе этого класса, ССК является очень гетерогенным, оттягивая на себя относительно благополучную часть неработающей периферии ядра среднего класса. В отличие от этих россиян, менее благополучная часть экономически неактивного населения, представленная преимущественно неработающими пенсионерами, массово попадает в непривилегированные страты.

Рис. 2. Динамика структуры занятости классов в России в 2015-2018 гг., в %

Как видно, якорным классом для пенсионеров является НК. Их доля в 2018 г. составила 59% (т.е. 3/5!) от всей численности НК. Также стоит отметить: если в 2015 г. безработные россияне концентрировались в основном в нижних стратах, в 2018 г. их концентрация сократилась в нижних классах более чем в два раза. Это говорит о том, что у безработных, в отличие от неработающих пенсионеров, гораздо больше инструментов для влияния на свой классовый статус (в частности, неэкономического порядка), хотя подавляющее большинство из них находятся в группе риска. Вместе с тем, тот факт, что неработающие пенсионеры оказываются на дне общества (прежде всего по причине депривации в сфере ИКТ и потреблении) ставит вопрос о необходимости дополнить меры монетарной поддержки пенсионеров рядом неэкономических сервисов.

Три других класса – ВСК, НСК и НКЭ – представлены в основном работающими россиянами, особенности классового положения которых определяются качественными показателями занятости, их востребованностью на рынке труда, сложностью выполняемой работы, содержанием и характером труда.

Рис. 3 дает картину о специфике содержания и характера труда работающих представителей разных классов в сравнении со средними показателями по России. Связь классовой принадлежности и профессиональной деятельности носит практически линейный характер. Другими словами, классификация работающего населения опосредуется отношениями занятости россиян и спецификой их положения на рынке труда, что соответствует классическому представлению о классах, заложенному в ядре неовеберианской теории, разработанной для классификации индустриально развитых обществ (например, в той же EGP-схеме).

Рис. 3. Профессиональная дифференциация классов, % от работающих в 2018 г.

Рис. 4 представляет возможность понять, что отражением социальной нормы работающего населения с точки зрения профессиональной композиции его представителей является НСК. В этой нижней страте среднего класса фактически воспроизводятся общероссийские доли профессиональных групп – за исключением размера доли лиц, занятых низкоквалифицированным физическим трудом (всего 14% против общероссийских 20%). Именно это обстоятельство оправдывает наличие слова «средний» в его условном названии.

Рис. 4. Доходная стратификация классов в 2018 г., в %

В современной России лица, занятые физическим трудом, – особенно средне- и низкоквалифицированным – в основном попадают в нижние классы. Так, работающие россияне из НК (27% от его численности) на 64% представлены рабочими, занятыми физическим трудом (в России их не более 35%), и еще на 24% – работниками нефизического труда средней и низкой квалификации (то есть административным персоналом и рядовыми работниками сферы торговли и бытового обслуживания). Обе эти профессиональные категории являются самыми низкооплачиваемыми в современном российском обществе [Аникин, 2018б].

Соответственно, драма «внеэкономического» нижнего класса, который, напомним, вбирает в себя более пятой части населения (то есть более 32 млн. россиян⁶), состоит в том, что в нем консервируются наименее защищенные и конкурентоспособные граждане нашей страны, дальнейшая судьба которых будет зависеть исключительно от внешних факторов и в меньшей степени от их индивидуальных усилий. Единственная возможность им помочь состоит в опережающем создании программ по интеграции и реинтеграции этих граждан в социум и в систему возможностей неэкономического характера. Ключевые здесь – возможности интеграции в ИКТ и в образовательные услуги. Другим возможным шагом может быть развитие у этой группы россиян ремесленных навыков с их последующей коммерциализацией, а также развитие инфраструктуры рынка – особенно в моногородах советского типа, которые изначально планировались без учета пространств массовой торговли⁷.

Проблема НКЭ (примерно 25 млн чел.) очень схожа с НК в силу почти симметричности профессиональных структур занятого населения этих классов. Специфика профессиональной композиции работающих россиян из НКЭ состоит в том, что при той же доле средне- и низкоквалифицированных рабочих (36%) в этом классе в полтора раза ниже доля квалифицированных рабочих и специалистов, в то время как доля линейного административного персонала составляет почти треть. Другими словами, НКЭ представлен в основном слабозащищенным, легкозаменяемым, низкооплачиваемым рутинным трудом. Учитывая особенность их рисков в производственной сфере, которая отмечена выше, НКЭ можно назвать прекариатом новой России.

Классом-антиподом для НКЭ выступает ВСК, представляющий ядро среднего класса. По данным 2018 г., ВСК включает лишь 3% средне- и низкоквалифицированных рабочих. Доля рабочих высокой квалификации превышает долю низкоквалифицированных рабочих более чем в 2 раза, составляя 7%, что вообще не характерно ни для одного класса. Ведь в среднем по России доля средне- и низкоквалифицированных работников относится к доле работников высокой квалификации как 4 к 3. Общая доля лиц физического труда в составе ВСК не превышает 10%. Попадание «рабочей аристократии» в состав верхнего среднего класса не противоречит теории, и этот феномен давно описан в классической литературе по индустриально развитому обществу [Zweig, 1961].

Класс ВСК представлен высококвалифицированной рабочей силой, обладающей широкими возможностями во внеэкономических и экономических сферах, которые при этом благополучно реализовываются. В этом классе доля россиян, чье материальное положение улучшилось, согласно их собственным оценкам в 2018 г., составляло 30% (в среднем по России таких 11%), в то время как доля тех, у кого, по их собственному признанию, оно ухудшилось, не превышала 10% (в среднем по России их 36%).

Экономическая «твердь» ВСК иллюстрируется данными рисунка 4, на котором показана доходная стратификация классов (от населения в целом). Так, 65% состава ВСК – это россияне, среднемесячные доходы которых составляют 125% и выше среднемесячных медианных доходов экономики того населенного пункта, в котором они проживают, при этом у четверти они превышают две медианы. Для сравнения, в среднем по стране россиян с доходами более 1,25 медианы всего 37%. При этом низкодоходных россиян в ядре среднего класса 11% – во многом, это низкооплачиваемые работники в регионах, работающие в сфере образования, науки, культуры, искусства и кино.

НСК является социетальной нормой не только по структуре профессиональной занятости его членов, но и по сложившейся в российском обществе модели доходной стратификации. Россияне из НСК представляют собой средне- и малообеспеченную работающую периферию ВСК в силу того, что занимают менее качественные рабочие места. При этом представители ССК – трансфертные группы (студенты), служащие среднего уровня и рабочие – выходцы из более благополучных в экономическом отношении домохозяйств, чем НСК⁸.

Нижние классы, как видно, в большинстве представлены выходцами из бедных и малообеспеченных домохозяйств, что соответствует классическим представлениям о нижних классах. НК представлен в основном малообеспеченными россиянами, НКЭ – в массе своей бедные россияне (доля низкодоходных групп в их составе доходит до 46%), доходы которых составляют 75% медианных доходов по экономике их населенного пункта. Большая часть этих россиян – выходцы из малых городов и сел, в которых доходные медианы и так занижены относительно общероссийского уровня. Поэтому объективный уровень жизни входящих в состав НКЭ россиян является реальным дном российского общества из-за прекарного характера их труда – этот уровень даже ниже, чем у НК, который представлен в основном неработающими пенсионерами.

Таким образом, в новой России прекарный труд и сопутствующие лишения в экономических и неэкономических сферах куда хуже по последствиям для доходов населения, чем выход на пенсию. Хотя одного факта массового попадания пенсионеров в нижнюю часть социальной иерархии достаточно, чтобы поставить вопрос о легитимности сложившегося в России социального неравенства. Не случайно запрос на социальную справедливость много лет является лидирующим и самым острым среди прочих запросов на перемены в российском обществе [Двадцать пять лет…, 2018].

Заключение.

Итак, статистический анализ социального неравенства позволяет охарактеризовать Россию как общество полярных классов с гетерогенной «серой» серединой. При этом «центр тяжести» социальной структуры российского общества смещен вниз гораздо сильнее, чем считалось ранее, или как можно было бы заключить по итогам применения одномерных подходов к анализу социального неравенства (например, по той же доходной стратификации, модель которой в России имеет ярко выраженную ромбовидную структуру). Переход к немонетарной многомерной стратификации показывает, что из пяти классов два являются нижними, затянув в свою орбиту почти 2/5 населения России даже в относительно благополучном 2018-ом году (в кризисном 2015-ом году их было 42%).

Особенность сложившегося в современной России социального неравенства в том, что как минимум один из этих нижних классов имеет ярко выраженную неэкономическую природу, поскольку на 59% состоит из негативно привилегированных получателей трансфертов (неработающих пенсионеров) и на 27% – из той части рабочей силы, которая не интересна рынку даже как «трудовой ресурс». Главная депривация членов этого класса носит неэкономический характер: им не хватает интеграции с ИКТ и доступа к образованию (для кого это актуально), хотя, безусловно, эти россияне испытывают также определенные трудности с поддержанием потребления на приемлемом для большинства населения уровне. Это говорит о том, что монетарные инструменты (безусловно, решающие текущие задачи потребления пенсионеров) абсолютно недостаточны для качественного изменения их места в сложившейся системе социального неравенства.

В отношении группировки занятого населения даже поверхностное их описание, представленное в данной работе, указывает на релевантность подхода «больших классов» [Grusky, Weeden, 2008] к современной России. В пользу этого говорит связь этих классов с профессиональными статусами и их почти линейная связь с доходной стратификацией. Данный результат открывает путь к дальнейшему исследованию полученной в результате применения BLCA социальной структуры, в том числе на предмет силы и направления классовых эффектов.