Введение: кризис дискурсов постмодерна и глобализации.

В современной социологии наметился застой в концептуализации социальных изменений. Общим местом в научных трудах и публицистике являются утверждения о как никогда быстрых и масштабных изменениях, однако при этом с конца XX в., когда новыми парадигмами изменений стали теории постмодерн и глобализация, в теоретической социологии не возникает принципиально новых концепций социальных изменений.

Идеи конца современности, «смерти социального», постмодерна как наступающей эпохи ризом и симулякров [Lyotard, 1979; Deleuze, Guattari, 1980; Baudrillard, 1981; 1983] оказали в 1980–1990-х гг. сильное воздействие на социологическое сообщество, столкнувшееся с тенденциями упадка, фрагментации и трансформации привычных структур индустриального массового общества. Однако постмодернистские концепции конца современности и исчезновения социальной реальности предполагают и исчезновение предмета социологии, с чем большинство социологического сообщества не согласно и выбрало потому иной способ концептуализации новых тенденций. С конца 1990-х гг. доминирующую парадигму социальных изменений сформировали идеи возникновения глобальной социальности и перехода к глобальной современности [Robertson, 1990; 1992; 1995; Giddens, 1990; Waters, 1995; Appadurai, 1996; Beck, 1997].

Социологи открыли для себя феномен глобализации как сквозную тему и «общий знаменатель» всех социальных явлений и процессов. Уже само по себе рассмотрение сквозь призму глобализации привычных объектов исследовательского интереса или простая увязка тематики исследований с дискурсом глобализации обещали и снятие постмодернистской угрозы «исчезновения» социальной реальности, и новизну научных проблем, и перспективность их решений во всем диапазоне предмета социологии – от развития мировой системы до смысла повседневных практик. Как результат, дискурс глобализации потеснил концепции постмодерна и стал абсолютно доминирующим в социологических публикациях. Количество социологических статей на тему «глобализация», опубликованных в течение года в изданиях, индексируемых в базе данных Web of Science Core Collection, быстро росло на протяжении 20 лет. Однако после 2009 г. тренд «надломился» и рост числа публикаций остановился (рис. 1).

Рис. 1. Динамика статей по социологии по темам постмодерна и глобализации в базе WoS Core Collection. Источник: расчеты автора на основе данных наукометрической базы Web of Science на 3.01.2020 г. ( www.webofknowledge.com ).

Наблюдаемое изменение динамики интереса социологического сообщества к теме глобализации можно считать симптомом кризиса глобализационной парадигмы. Применение парадигмы ведет лишь к воспроизводству принятого в научном сообществе дискурса, но не дает ощутимо новых исследовательских результатов и не позволяет изучать тенденции социальных изменений, не вписывающихся в рамки концепций становления «всемирного общества» и «глобальной социальности».

Постглобализация: от построения всемирного общества к анклавам глобальности.

Преодоление этого парадигмального кризиса следует начать с признания элементарного факта: глобализация оказалась не тем, чем казалась 30 лет назад. Не сложилась глобальная современность: нет распространения на весь мир социальных структур современности – институтов развитого индустриального общества [Giddens, 1990]. Не сформировалась глобальная социальность: нет превращения мира в единое, избавленное от национально-государственных и этнокультурных барьеров социальное пространство [Robertson, 1990; 1992]. Вместо глобальной современности, глобальной социальности наблюдаемые тенденции изменений привели к образованию анклавов глобальности, где новая, «обогащенная» социальность создается сетями и потоками, и к нарастанию разрывов между этими анклавами и остальными территориями и сообществами, где даже привычная социальность индустриальной эпохи становится «истощенной».

Сейчас можно выделить три тенденции, показывающие, что дискурс глобализации себя исчерпал, что мир как единое социоструктурное и социокультурное пространство не состоялся и социальные изменения теперь правильнее рассматривать как постглобализацию. Во-первых, происходит локализация глобальности в нескольких сотнях мегаполисов, объединяемых идущими через национальные границы материальными, людскими, информационными потоками. Только здесь глобальная, то есть не связанная пространственными ограничениями, национально-государственными и этнокультурными барьерами социальность стала реальностью для людей, имеющих повседневный опыт транснациональной, мобильной и мультикультурной жизни.

Во-вторых, нарастают разрывы в уровне, качестве, стиле жизни между анклавами глобальности, образующимися в мегаполисах, остальными территориями и сообществами. По возможностям получить доступ к социально значимым ресурсам (источникам дохода, рабочим местам, инфраструктуре, институтам и сервисам, общению, групповой поддержке) анклавы глобальности существенно превосходят даже те социальные пространства, которые непосредственно окружают мегаполисы, а условия жизни в отдаленных городах и селах, не вовлеченных в сети и потоки, настолько радикально отличаются, что делают их внеглобальными или антиглобальными социальными пространствами.

В-третьих, все более популярными становятся политические движения и политические проекты, нацеленные на отстаивание «национального суверенитета», «национальных интересов», «национальной идентичности», на ограничение влияния транснациональных сетей и возведение барьеров на пути «чужих» и «нежелательных» потоков. С социологической точки зрения этот поворот к национал-популизму в политике вызван стремлением защитить привычную территориальную социальность, возникающую на основе местных интеракций и институтов национального государства, и подавить новую детерриториальную социальность, возникающую в виде сетевых и потоковых структур. Столкновение двух типов социальности находит свое выражение в торговых, санкционных, информационных войнах, когда блокируются иностранные товарные, людские и информационные потоки и каналы. Яркими воплощениями этой тенденции стали антимигрантские стены, возводимые американским президентом Д. Трампом и венгерским премьер-министром В. Орбаном, Brexit – выход Великобритании из ЕС, а в первые месяцы 2020 г. – карантинные меры против распространения коронавируса COVID-19.

Если ожидавшееся теоретиками глобализации планетарное распространение социальных структур развитого индустриализма – институтов и интеракций не происходит больше, если то, что обычно именуется «глобализацией» – это лишь локализованное в сети мегаполисов замещение привычных структур интенсивными потоками [Appadurai, 1990; Castells, 2000], провоцирующее возникновение все новых разрывов и барьеров в современных обществах, то социальные изменения нужно концептуализировать иначе. Дискурс глобализации можно оставить историкам социологии, а теоретикам следует выстраивать новые концепции на базе тенденций, пришедших на смену глобализационному буму конца прошлого века.

Локализация глобальности в суперурбанизированных анклавах – парадоксальный процесс, в ходе которого мегаполисы становятся основными генераторами сетевых и потоковых структур, а для людей, все больше стремящихся жить в мегаполисах – точками доступа к сетям и потокам ресурсов. Развитие мегаполисов в особый социоструктурный и социокультурный феномен можно назвать суперурбанизацией, чтобы отличать этот процесс, являющийся компонентом глобализации и ее перехода в постглобализацию, от урбанизации двух прошлых столетий, которая была одним из ключевых компонентов модернизации общества. Мир перешел из фазы просто урбанизации в фазу суперурбанизации около 2010 г., когда численность горожан превысила 50% мирового населения. Согласно регулярно публикуемым докладам ООН об урбанизации, в 1950 г. в мире насчитывалось 6 городов с населением свыше 5 млн человек, к 2010 г. число таких городов выросло до 60 и к 2018 г. – до 81 [United Nations, 2014; 2018]. Если добавить к мегагородам (с населением свыше 10 млн) и крупным городам (от 5 до 10 млн) еще 467 «средних» (по принятой в ООН терминологии) городов (от 1 до 5 млн жителей), окажется, что в этих пяти с половиной сотнях суперурбанизированных центров сконцентрирована почти половина (43%) городского населения и 23% населения планеты.

Население таких суперурбанизированных центров, как Нью-Йорк, Лос-Анжелес, Лондон, Париж, Токио, Гонконг, Шанхай, Москва, Стамбул, Сеул и других мегаполисов, связанных трансграничными материальными, символическими, людскими потоками, с точки зрения условий жизни отрывается от остальных территорий и сообществ, сельских и городских. По данным исследования Института Брукингса, в 300 крупнейших городах проживает 20% населения планеты, но при этом производится около 50% мирового ВВП [Brookings, 2012; 2018]. Другое исследование, проведенное под эгидой консалтинговой компании McKinsey, дало сходные результаты: 600 крупнейших городских экономик концентрируют 22% мирового населения и обеспечивают более 50% мирового ВВП [McKinsey, 2011]. Суперурбанизированные территории по показателям производительности в подавляющем большинстве случаев существенно опережают национальные экономики, частью которых являются. И тем самым суперурбанизация открывает новое измерение неравенства – разрыв между суперурбанизированными точками доступа к ресурсам, где шансы на благополучную жизнь выше, и окружающими территориями, где сети социально-экономических связей и потоки ресурсов не образуют таких плотных, насыщенных структур или вовсе отсутствуют.

Отрываясь от окружающих их территорий и сообществ по условиям и образу жизни, суперурбанизированные анклавы глобальности начинают резко отличаться и по ценностным ориентациям и политическим интересам большинства своего населения. Как следствие, нарастают противоречия и возникают конфликты между анклавами глобальности и национально-государственными институтами. Яркими примерами конфликтов, когда образ жизни и политические интересы в крупнейших городах сталкиваются с ценностями остального населения страны и нормативными системами, поддерживаемыми национальным государством, стали в 2016 г. плебисцит по вопросу выхода Великобритании из ЕС и президентские выборы в США, а в 2019 г. – массовые протесты в Гонконге против роста контроля китайского государства над этим анклавом глобальности.

Статистика голосования в случае Brexit’а и в случае избрания Трампа четко указывает на то, что избиратели в маленьких городах и сельской местности, меньше вовлеченные в транснациональные сетевые и потоковые структуры, чаще голосовали против неолиберальной и глобалистской политической повестки, которую с энтузиазмом поддерживают жители мегаполисов. Этнокультурный состав, образ жизни, ценностные ориентации жителей Лондона мотивировали их в большинстве случаев голосовать против выхода из ЕС так же, как и жителей Нью-Йорка и Лос-Анжелеса – против Трампа. Крупные города (с населением в 5–10 млн человек) и мегагорода (свыше 10 млн жителей) оказались более космополитичными и либеральными, чем консервативное большинство нации, рассеянное по множеству «захудалых местечек». Апелляции к «национальным интересам» в противовес глобализации консолидировали практически половину избирателей, и социокультурный контраст между очагами глобализации и окружающей их нацией, живущей по нормам ушедшей индустриализации и модернизации, превратился в политическое противостояние равновеликих сил.

В Гонконге, где уровень и качество жизни многократно превосходят показатели материкового Китая, с весны по осень 2019 г. прошли массовые демонстрации протеста, забастовки и столкновения с полицией, вызванные попытками распространить нормы национально-государственного правового режима на этот анклав глобальности. Уже в ходе протестов возникли требования отставки назначенного центральным правительством главы автономии и предоставления жителям Гонконга права самим избирать местную администрацию. В акциях протеста участвовали сотни тысяч человек. Уровень протестной мобилизации достиг рекордного значения на митинге 18 августа, в котором участвовали свыше 1,5 млн человек, – порядка 20% населения Гонконга. Правительство КНР стянуло к административной границе с автономией полицейские силы и попыталось частично закрыть в Гонконг въезд для нежелательных иностранцев и запретить заход судов из стран, чьи правительства поддержали протестующих. Однако попытка распространить на анклав глобальности действие национально-государственных институтов не удалась. Протесты привели фактически к сохранению статус-кво, установившемуся в 1990-х гг. по формуле, провозглашенной тогдашним лидером КНР Дэн Сяопином при передаче Гонконга под китайский суверенитет: «одна страна, две системы».

Голосование в Лондоне против Brexit’а, в Лос-Анжелесе и Нью-Йорке – против Трампа, протесты в Гонконге – это отдельные кейсы, выявляющие общую тенденцию: суперурбанизированные территории не только экономически живут в своей особой реальности, но и социокультурно и политически отделяются от социальной реальности, которая со времен модернизации поддерживается на территории каждой страны институтами национального государства.

Процессы роста и автономизации специфических социальных структур в мегаполисах наглядно показывают, что, парадоксальным образом, термин «глобальное» теперь означает не нечто планетарное, а нечто локальное, но со свойствами глобальности. Надежды и страхи в отношении глобализации, обещающей структурную гомогенность и культурную унификацию всех социальных пространств, больше не актуальны. Предмет изучения так называемой глобальной социологии – это сейчас фактически не тотальность обществ и отношений между ними, а сети (г)локальностей, конституируемых транснациональными/транслокальными потоками. Актуальным становится исследование постглобализации как серии процессов превращения глобализации в локализацию глобальности, а также возникновения разрывов и контрастов между насыщенной, обогащенной во всех смыслах социальностью в суперурбанизированных анклавах и обедненной, истощенной социальностью в малых городах и сельской местности. Популярное в социологическом и экономическом дискурсах различение «ядра» и «периферии» мирового социально-экономического порядка приобретает теперь совершенно иной смысл. «Ядро» становится распределенным, рассеянным в сетях, образуемых пятью сотнями космополитичных суперурбанизированных анклавов глобальности. И основные перспективы социального развития, как и основные социальные проблемы, определяются теперь процессами в этих очагах или эпицентрах новых форм социальности.

Поствиртуализация: от виртуальной социальности к обществу дополненной реальности.

Мегаполисы, притягивающие ресурсы всех видов, а главное – человеческие ресурсы, и генерирующие новые социальные структуры – сетевые и потоковые, становятся центрами создания и распространения новой социальности. Новизна ее определяется тем, что концентрация, пересечение разнообразных сетей и потоков, их проникновение в зоны привычных интеракций и институтов приводят к эффектам, которые обобщенно можно назвать возникновением дополненной социальной реальности. Социальная жизнь в точках доступа к транснациональным/транслокальным сетям и потокам материальных, символических, человеческих и технологических ресурсов превращается в насыщенное киберфизическим опытом существование в режиме дополненной реальности (augmented reality). Метафора дополненной реальности становится уместным теоретическим концептом и эффективным аналитическим инструментом, поскольку социальные изменения последних 10–15 лет внутри анклавов глобальности ведут к сдвигу от виртуализации социальной жизни к тенденциям поствиртуализации.

Виртуализация – это замещение реальных объектов и реальных действий образами и коммуникациями. Социальная жизнь с конца XX в. оказалась погружена в виртуальные реальности, создаваемые брендингом, имиджмейкингом, коммуникациями через традиционные и новые цифровые медиа. Образы и коммуникации зачастую оказываются более эффективными в бизнесе, политике, создании социальных общностей и движений, чем господствовавшие в обществе со времен модернизации институты и интеракции [Иванов, 1999]. Виртуализация общества привела к превращению сетевых структур в доминирующие социальные структуры.

Контраст между возникшей виртуальной реальностью и привычной социальной реальностью был впечатляющим на рубеже XX и XXI вв., однако ближе к середине нового столетия виртуальная реальность образов и коммуникаций перестает быть социальной экзотикой и становится рутиной и обыденностью. Большинство населения погружено в виртуальную реальность образов и коммуникаций. Об этом можно судить, например, по данным регулярно проводимых опросов населения. Результаты проведенного в январе 2020 г. опроса Фонда общественного мнения (ФОМ) свидетельствуют, что суточная аудитория Интернета составляет 70% взрослого населения России, а доля тех, кто им не пользуется совсем, составляет лишь 21%¹. Практически такое же соотношение между постоянными пользователями и не использующими интернет совсем можно видеть в результатах, еженедельно получаемых другой «опросной машиной» - Всероссийским центром изучения общественного мнения (ВЦИОМ)².

Виртуализация стала социокультурной рутиной для большинства, но есть новые «цифровые» разрывы: разные поколения живут в разных виртуальных реальностях. В России доминирующим инструментом виртуализации общества остается телевидение. По данным опроса ФОМ, 65% взрослого населения назвали ТВ среди своих источников информации, интернет-сайты – 42%, блоги, форумы, социальные сети – 21%³. При этом интернет-сайты назвали среди источников новостей 59% респондентов в возрасте 18–30 лет и только 19% в возрастной группе 60+. Форумы, блоги, социальные сети источником новостей считают для себя 43% молодых и лишь 5% пожилых респондентов. Обратную картину можно наблюдать в отношении ТВ, которое является источником новостей для чуть более трети 18–30-летних (39% назвали этот источник информации) и которое абсолютно важно для тех, чей возраст перевалил за 60 лет (89% назвавших это СМИ). Таким образом, молодежь ведет свою социальную жизнь больше в виртуальной реальности, созданной при помощи новых цифровых технологий. Старшее поколение погружено в виртуальную реальность, создаваемую при помощи более традиционных СМИ.

Свидетельством погружения в разные виртуальные реальности и ценностного и поведенческого разрыва между поколениями в нашей стране является также то, что реальная демографическая структура России не совпадает с демографической структурой социальных сетей, функционирующих в интернете. Например, в самой популярной в последние годы сети «ВКонтакте» число аккаунтов, в которых указан возраст от 35 лет и выше, меньше реального количества людей среднего и старшего возраста, а число аккаунтов с указанным возрастом от 14 до 25 лет существенно превышает реальную численность молодежи. И этот разрыв между реальным и виртуальным населением увеличивается (рис. 2).

Рис. 2. Соотношение реального и виртуального населения в России Источник: данные Росстата и собственные расчеты автора на основе данных с сайта «ВКонтакте».

Этот парадокс объясняется тем, что участие в коммуникациях от лица множества виртуальных персонажей, эксперименты с множественными и изменчивыми идентичностями, создание ботов (алгоритмов симуляции общения с реальным человеком) в социальных сетях являются обычными практиками новых поколений. Для представителей поколений, обозначаемых в маркетинге и публицистике как «игрек» (Y) и «зет» (Z), которые родились, соответственно, в 1980–1990-х и в 2000–2010-х гг. и освоили в раннем детстве цифровые гаджеты и жизнь в коммуникационных сетях, технологии виртуализации общества являются привычным подручным средством, а не целью или показателем личностного и социального развития. Генерируя и используя цифровой контент от лица множества реальных и виртуальных акторов, молодежь играет решающую роль в нарастающем перепроизводстве образов и коммуникаций.

Перепроизводство образов и коммуникаций приводит к их обесцениванию, а ценностью все чаще становится физическое присутствие, тактильность, «аналоговый» опыт в противовес «цифровой» трансформации. Этот ценностный сдвиг порождает тенденции поствиртуализации. В крупных городах, где жизнь погружена в плотные сети и интенсивные потоки, виртуализация предстает уже историей и бытом предшествующего поколения. Здесь сначала активисты альтернативных движений, а затем коммерциализирующие их новые практики бизнесмены все чаще создают публичные пространства, функция которых – быть точками доступа к реальности в мире, перенасыщенном виртуальностью.

Точки доступа к реальности возникают там, где заброшенные постройки индустриальной эпохи переделываются в креативные пространства, где люди «цифровой» эпохи находят возможность подвижного досуга, живого общения, получения знания «из первых рук» от популярных лекторов и на мастер-классах по изготовлению вещей своими руками, а также гастрономического опыта на грани экзотической кухни и стрит-фуда. Другим типом точки доступа к реальности в постиндустриальном городе становятся коворкинги, где активные люди с идеями и цифровыми устройствами находят место для реализации проектов и встречают реальных единомышленников для рабочих команд. Эта же логика предоставления доступа к реальности заложена во множестве возникших в последние годы интерактивных выставок и музеев, фирм, организующих квесты, контактных зоопарков и котокафе и т. п.

Общей характерной чертой публичных пространств, которые организуются и функционируют как точки доступа к реальности, является соединение вещей и практик, которые традиционно разграничивались институционально и включались в разные порядки интеракций. Устремляясь в новые публичные пространства, организуя в них поток событий, проектов, впечатлений, поддерживая при этом непрерывные коммуникации и беспрестанно обновляя контент в виртуальных социальных сетях, люди соединяют в одном месте и времени труд и отдых, потребление и производство, обучение и развлечение, обращение с реальными и виртуальными объектами. Сетевые и потоковые структуры, соединяющие в точках доступа к реальности «аналоговый» опыт и «цифровую» трансформацию, пересекают традиционные институциональные границы и взламывают привычные порядки интеракций. В результате такого взаимопроникновения разных реальностей насыщенный киберфизический опыт современных горожан предстает как социальная жизнь в режиме дополненной реальности.

Новые тренды в потреблении, организации труда и досуга, коммуникациях и стиле жизни демонстрируют, что «поворот к реальности» не ослабляет виртуальность, а ведет к социальной жизни в режиме дополненной реальности, в которой происходит взаимопроникновение разных социальных реальностей и интегрируются физические и цифровые, материальные и символические, производственные и потребительские, частные и публичные, модернистские и постмодернистские компоненты человеческого существования. Эти тенденции представляют собой поворот к поствиртуализации: после виртуализации социальной реальности эта реальность не исчезает, как предполагали теоретики постсовременности [Lyotard, 1979; Baudrillard, 1981; 1983], но становится более интенсивной и принимает общую форму, которую можно назвать «дополненной современностью» (augmented modernity).

Дополненная современность: новые перспективы и проблемы социального развития.

В объединенной перспективе постглобализации и поствиртуализации социальные изменения последних 10–15 лет выглядят как движение к формированию общества дополненной современности. Привычные со времен модернизации структуры – институты и интеракции, не исчезают, а совмещаются с вновь возникающими сетями и потоками. Cоциальность теперь представлена в конфигурации разных структур, выступающих в качестве альтернативных форм координации и организации совместной жизни людей. Возросшая множественность, конкуренция и взаимопроникновение социальных структур создают новые проблемы и открывают новые перспективы социального развития.

Устремляясь в мегаполисы, чтобы попасть в точки доступа к ресурсам, а внутри мегаполисов стремясь в точки доступа к реальности, люди из различных условий множественных современностей (multiple modernities) попадают в дополненную современность. Насыщенная, интенсивная и турбулентная социальность в крупных городах и мегагородах все больше контрастирует с социальной жизнью в малых городах и в сельской местности, которые теряют ресурсы, в первую очередь человеческие, «вымываемые» потоками, идущими в направлении суперурбанизированных анклавов дополненной современности. За пределами мегаполисов упадок характерных для развитого индустриального общества институтов так называемого «социального государства» (welfare state), демонтированных в ходе неолиберальных реформ, и уменьшение числа и разнообразия интеракций, вызванное оттоком наиболее социально активного населения, приводит к «истощению» социальности.

Результатом глобализации, по мысли ведущих социальных теоретиков [Giddens, 1990; Robertson, 1992], должно было стать повсеместное распространение и умножение форм социальности, порожденных модернизацией, и возникновение глобальной современности (global modernity). Однако сейчас, в ситуации постглобализации можно наблюдать скорее локализованное возникновение более интенсивной социальной жизни в режиме дополненной современности (augmented modernity), тогда как за пределами суперурбанизированных анклавов такой дополненной современности заметна тенденция упадка социальных структур современности и перехода социальной жизни в режим истощенной современности (exhausted modernity).

Вызовы постглобализации и поствиртуализации привычным моделям социального развития, связанным с институтами индустриального общества и национального государства, определяются не только концентрацией богатства, власти и культурного доминирования в суперурбанизированных анклавах дополненной современности. В сравнении со странами, к которым они принадлежат, в крупнейших городах выше уровень экономического развития и в то же время выше уровень неравенства [Ivanov, 2016].

Сочетание относительно высоких уровней как экономического развития, так и социального неравенства указывает на то, что в анклавах дополненной современности неравенство представлено в двух его современных формах: исключенность и неодинаковая включенность. Жители малых городов и деревень автоматически лишаются доступа ко многим социальным благам, поскольку исключены из тех социальных процессов и структур, которые образуются потоками ресурсов внутри сетей крупных городов и мегагородов. Однако большинство жителей суперурбанизированных анклавов, вовлеченных в такие потоки, оказывается в условиях еще большего и изощренного неравенства, так как социальная включенность для них означает участие в качестве дискриминируемых в новейших формах – сетевых и потоковых структурах неравенства постиндустриального капитализма.

Люди мигрируют в крупные города и мегагорода в стремлении получить шанс повысить уровень и качество своей жизни. Но в суперурбанизированных анклавах они попадают не в двумерное социальное пространство, где благополучие измеряется как уровень жизни (уровень дохода или объем потребления в калориях, килограммах, штуках и т. п.) и как качество жизни (доступность социальных сервисов – образования и здравоохранения, и комфортной социальной среды – экологичной и безопасной), а в трехмерное, где формируется еще одно измерение социального развития и благополучия – наполненность жизни. Если уровень жизни и качество жизни связаны с эффективной встроенностью в социальные институты и интеракции, то наполненность жизни достигается активной вовлеченностью и лидерством в сетевых и потоковых структурах, что открывает доступ к высокотехнологичным и имиджеемким благам, к насыщенному социокультурному опыту и мобильности. Наполненность жизни измеряется насыщенностью личного опыта участием в потребительских и социокультурных трендах, креативностью и мобильностью деятельности, а в общем, плотностью сетей и интенсивностью потоков, структурирующих текучее существование людей в режиме дополненной социальной реальности.

Разрыв в уровне, качестве и наполненности жизни между суперурбанизированными анклавами, остальными территориями и сообществами кардинально меняет динамику социального развития по обе стороны этого разрыва. Возникают два типа социальности, две разные современности. Поскольку в условиях постглобализации и поствиртуализации «ядро» социально-экономического развития «рассеяно» в сетях анклавов дополненной современности, перспективы социального развития обществ, традиционно структурированных и контролируемых национальными государствами, зависят от числа, размеров и влияния космополитичных мегаполисов, которые притягивают и генер.ируют потоки ресурсов. Анклавы дополненной современности создают для национально-государственных бюрократий проблемы и неудобства, поскольку сетевые и потоковые структуры пронизывают национальные границы, ускользают из-под контроля и создают нормативную альтернативу и конкуренцию привычно управляемым институтам.

Среди очевидных социальных проблем, создаваемых или усиливаемых ростом суперурбанизированных анклавов дополненной современности, можно назвать перенаселение, ведущее к множественным конфликтам в борьбе за пространство и инфраструктурные ресурсы; экологическую нагрузку, выражающуюся в загрязнении городской среды и в растущих потоках отходов на прилегающие территории; эпидемиологические риски.

Возникший в начале 2020 г. кризис, вызванный вспышкой коронавируса, во всей полноте выявил эффекты постглобализации и роль суперурбанизированных очагов и связывающих эти очаги сетевых и потоковых структур. В публицистических и административных дискурсах распространение новой инфекции предстает «глобальным», однако из 1,727 млн зафиксированных в мире на 11.04.2020 случаев заболевания практически 79% приходится всего на 10 стран (данные доступны на сайте www.worldometers.info), а в них 20% всех случаев сконцентрированы в 10 мегаполисах. По данным, публикуемым в интернете национальными информагентствами, на 11.04.2020 больше всего случаев было зафиксировано в городах Нью-Йорк (США, 8 млн жителей) – 94,4 тыс. заболевших, Ухань (КНР, 12 млн) – 50 тыс., Мадрид (Испания, 3 млн) – 45,8 тыс., Лондон (Великобритания, 8,9 млн) – 16 тыс., Тегеран (Иран, 8,8 млн) – 15 тыс., Милан (Италия, 1,4 млн) – 13,2 тыс.; еще в четырех мегаполисах – Париже, Стамбуле, Чикаго, Барселоне было зафиксировано примерно по 12 тыс. случаев.

Закрытие в условиях карантина публичных пространств и введение ограничений на передвижение привели к более интенсивному использованию дистанционных форм работы, общения, обучения и развлечений. Однако этот кризисный тренд виртуализации социальной жизни уже вызывает стресс в мегаполисах, и стихийной реакцией становятся доступные практики физического и коллективного действия: итальянцы музицируют на балконах многоквартирных домов, французы устраивают флэш-мобы аплодисментов и т.п. В перспективе продолжения периода карантинных мер и нарастания усталости и недовольства вынужденной виртуализацией можно ожидать проявления более сильных эффектов поствиртуализации.

Суперурбанизированные анклавы дополненной современности выступают главными генераторами социальных проблем, но и перспективные решения возникающих проблем, в том числе проблемы истощения социальности за пределами мегаполисов, также генерируются в основном в этих анклавах. Там, например, возникают движения урбанистов, стремящихся гармонизировать городскую среду на основе баланса разных социальных структур; движения дауншифтеров и экопоселений, ориентированных на жизнь вне мегаполисов, но с сохранением сетевых и потоковых структур, связывающих с суперурбанизированными точками доступа к ресурсам. Поскольку новые социальные структуры, и, следовательно, потенциал развития создаются в основном в крупных городах и мегагородах, постольку национальные государства зависят от транснациональных/транслокальных структур и космополитичных узлов этих структур в решении проблем социального развития, включая проблемы достижения бесконфликтного сосуществования традиционных и новых форм социальности и проблемы регенерации социальной жизни в зонах истощенной современности.

В контексте описанных выше тенденций социальных изменений можно выделить три парадигмальные модели социального развития – две традиционно доминирующие в социальных науках и одну перспективную:

- уровень жизни, достигаемый через максимизацию производства и потребления и вычисляемый в таких индексах, как ВВП на душу населения;

- качество жизни, достигаемое в соединении объема потребления, доступности социальных сервисов (здравоохранения, образования и т.п.), комфортности среды (природной и социальной) и вычисляемое в таких индексах, как Индекс человеческого развития ООН и Индекс лучшей жизни, созданный под эгидой Организации экономического сотрудничества и развития;

- наполненность жизни, достигаемая соединением качества жизни и включенности, мобильности, креативности в сетях и потоках современного общества.

Для оценки наполненности жизни требуются новые индексы, отражающие специфику нынешнего общества как общества суперурбанизации, общества сетей и потоков, общества дополненной реальности. Эти индикаторы развития должны быть дополнены показателями наполненности жизни с использованием данных о мобильности населения, информационных потоках и сетевой активности пользователей интернета в суперурбанизированных анклавах дополненной современности и в зонах истощенной современности.

Анализ тенденций постглобализации и поствиртуализаци показывает, что потенциал социального развития теперь заключается в структурах дополненной социальной реальности; распределен потенциал развития по миру не так, как это было в период модернизации и первоначальной глобализации в неолиберальном ключе. Наблюдаемые эффекты постглобализации и поствиртуализации заставляют переосмыслить как роль национально-государственных институтов, так и роль транснациональных и транслокальных сетевых и потоковых структур, возникающих в суперурбанизированных анклавах дополненной современности.