Российские специалисты в области исторической социологии и социологии войны вносили и вносят вклад в изучение исторической памяти о Великой Отечественной войне (ВОВ) 1941–1945 гг. [Социология Великой Победы, 2005; Иванов, Сергеев, 2006; Кузнецов, Сергеев, Иванов, 2006; Бызов, 2010: 110–116], исследуя устройство и механизмы функционирования советского общества, социальные аспекты исторического процесса в тот период, личности военачальников, участников войны 1941–1945 гг., актуальное отношение к этому поворотному событию нашей истории групп современного российского общества, поколенческие особенности восприятия войны и её последствий и многое другое. Социологи работают с архивными документами, с известными историческими фактами, чтобы по-своему их осмыслить или по-новому интерпретировать, – проводят интервью ветеранов, экспертов, опросы или опираются на имеющиеся, делая сравнения, проводя параллели. Объектно ориентированные изыскания, опирающиеся на эмпирику, преобладают. Но является ли предметом их теоретико-методологической рефлексии историческая память сама по себе? Каков её онтологический статус? Какими должны быть соответствующие этому статусу исследовательская методология и методика? Только ли недостаток объективных научно-исторических знаний обусловливает разногласия в суждениях и споры учёных о причинах, ходе и итогах Второй мировой войны? Должны ли социологи принимать участие в идеологической борьбе вокруг проблем «политизации истории», прежде всего, «переписывания» истории Второй мировой войны и фальсификаций истории Великой Отечественной войне?

Это вопросы дискуссионные. Попытки ответить на них заставляют социологов, ориентирующихся на позитивистскую парадигму социального познания, покинуть сферу науки и ступить на шаткую почву, где нет опоры на профессиональную идентичность. Не все готовы на риск, предвидя упрёки в необъективности. Часто содержательные результаты социологического изучения Великой войны и её последствий, более интересные для социологов и более значимые для общества, чем теоретико-методологические, заслоняют проблему гносеологической специфики исторической памяти о войне. Заслоняют эту проблему и споры, в которых рождается что-то прямо противоположное истине. Создаётся впечатление, будто спорящие пребывают в параллельных мирах, не находя взаимопонимания. И это впечатление не обманывает.

Эпистемологический аспект проблемы.

Бесспорно, социально-научные исследования памяти о ВОВ необходимы. Однако они лишь по касательной задевают историческую память о Великой войне. Для нашего народа она священна. Подобное познаётся подобным: этот древний принцип означает, что осмыслить и по достоинству оценить значение этой войны для России и мира можно только с привлечением вненаучных средств познания, в первую очередь философских. Только научно-объективистский подход sine ira et studio здесь не достаточен.

В основу социально-научных исследований могут быть положены идейно и ценностно различные представления о месте и роли ВОВ в истории СССР и мировой истории, о её значении для живущих ныне поколений. В действительности это и происходит. Разными оказываются и результаты – неизбежны расхождения в исследовательских целях и интересах, соответственно, в методологии, методике и технике сбора информации, не говоря уже о способах её обработки, анализа и интерпретации. Одни и те же достоверные факты могут быть истолкованы противоположным образом.

Оказывается, ВОВ «на самом деле» и не «отечественная», и не такая уж «Великая»¹; что мы должны, как немцы, каяться и сменить «национальный нарратив» (т.е. историческую память), что «наша ситуация труднее германской», поскольку мы, якобы, «не знали иного национального нарратива, кроме национал-большевистского», а немцы знали [Гутнер, 2017]. Если подобные взгляды разделяются представителями российской интеллигенции, чего ждать от европейских интеллектуалов и политиков²?

Между тем, указанные идейно-ценностные представления не берутся невесть откуда. Это продукты интеллектуальной деятельности в области социальной и политической философии, философии истории и культуры, историософии, теософии, эсхатологии, социального мифологизаторства и проектирования, ретроспективного обоснования футурологических конструкций и т.п. Это продукты либо относительно чистых автономных форм познания, либо идеологий – смешанных, сложносоставных форм знания. Преобладают обычно последние. При всём уважении к социальной науке и её достижениям следует признать мощное влияние этих духовных и интеллектуальных образований на массовое сознание и историческую память человеческих поколений, как и на любого рода научные исследования, эмпирические и теоретические.

В свете сказанного целесообразно различать «историю» как результат научно-исторических познаний в виде прогрессивно совершенствующегося комплекса фактографически обоснованных и рационально аргументированных исторических знаний³ – и «историю» как историческую память народа, населяющего страну. Историческая память – не рационально конструируемое собирательное понятие, лишённое онтологического статуса и подлежащее номиналистской трактовке. Она – культурно-историческое и социокультурное духовное образование, существующее в виде надындивидуальной интерсубъективной реальности. Полагать её в качестве субстанции – заблуждение. Она существует лишь в той мере, в какой человеческие личности поддерживают её духовными актами – чисто интенциональными либо включёнными в социально значимые действия. Онтологический статус исторической памяти схож с онтологическим статусом реалий, обозначаемых как «национальная традиция», «национальный менталитет» и т. п.

Подобно традиции, историческая память рождается, умирает, возрождается, трансформируется, представлена (1) в живой человечески-деятельной ипостаси, (2) в разного рода символических формах культуры. Подобно ментальности, она воспроизводится культурно-исторически и социально-антропологически. Историческая память подлежит социально-научному, социально-философскому и философско-историческому исследованию, осмыслению и истолкованию, но прежде – в порядке эпистемологической приоритетности – феноменологическому выявлению и пониманию. Абсурдно начинать исследование с рационального анализа того, что не явлено сознанию познающего субъекта в качестве самобытного феномена, тем более интерпретировать то, смысл чего не понят.

Историческая память народа, будучи комплексом идей, ценностей, чувств и т.д., находится в перманентном взаимодействии/взаимопроникновении с научно-историческими знаниями, с ними не совпадая. Можно сказать, что она представляет собой обыденную модификацию научно-исторических знаний или вульгарную историю, состоящую из фрагментов и схем исторического процесса, из набора дат, битв, имён, деяний личностей и т.п. Подчеркну: в контексте дискурса об исторической памяти всегда подразумеваются знания не только в научно-рациональном понимании, но в широком смысле – как запечатлённый в со-переживаниях опыт мировосприятия, как постигаемый разумно-духовно опыт. Речь идёт об опыте коллективного (социетального) познания в форме чувств и комплексов эмоциональных переживаний позитивного или негативного свойства – о радости побед и горечи поражений, о великодушном прощении и затаённой обиде (например, в форме злопамятства, ressentiment), о таких близких к исторической памяти феноменах исторического сознания народа, как мечты, устремления, упования, утопии [Михайловский, 2019]. Историческая память как предмет исследования никогда не укладывается в прокрустово ложе научной рациональности, может полностью или частично противоречить достоверным знаниям и эмпирическим фактам. Её сущностная особенность – пребывать в согласии с чувством справедливости народа.

Образовательная упрощённая модификация научно-исторических знаний, составляющая содержание школьных учебников истории, как правило, находится под влиянием народной исторической памяти. История в школьных учебниках, – это не просто набор дат, но целостное в смысловом отношении повествование. В ней описываются не «социальные действия» безликих «акторов», но деяния конкретных героев и злодеев; она всегда в какой-то мере политизирована, идеологизирована, мифологизирована. Она не может и не должна быть ценностно-нейтральной, поскольку призвана не только обучать молодых людей, но и воспитывать, т. е. превращать знания во взгляды и убеждения, способствуя становлению и формированию (образованию) личности⁴. С точки зрения социологии знания, народное просвещение – введение в историческую память народа. Учебники истории должны базироваться на мировоззренческих принципах и ценностях, которые соответствуют исторической памяти народа в большей мере, чем взглядам их авторов или какой-то прослойки общества⁵. Такое бывает не всегда: правящие элиты не всегда заинтересованы в сохранении исторической памяти в виде, в каком она существовала до их прихода к власти.

Наверно, можно говорить об «историях» как феноменах исторической памяти повседневного сознания социальных групп общества, об «образах истории» политических партий, о тех, что бытуют в массовом сознании народов, наций, культурных кругов и цивилизаций. Возникает теоретико-методологический вопрос: что и как изучают социологи, обращаясь к подобным реалиям? Неискушённые социологи, традиционно изучающие «истории» посредством опросов, вообще этим не «заморачиваются» и, будучи носителями групповых, культурно-цивилизационных и иных представлений об истории, безотчётно закладывают их в вопросы. Высокопрофессиональные социологи сознают, что так делать нельзя, и всё же часто делают это. Видимо, считают, что их представления об истории абсолютно достоверны и лишены предубеждений, либо что осознание и артикуляция ими их мировоззренческой позиции и есть спасительное средство, которое избавит их от предрассудков.

Правомерно ли считать спасительным средством факт осознания и артикуляции своей мировоззренческой позиции? Может ли предрассудок самоликвидироваться от его осознания? Полагаем, нет. Требуется воля к его искоренению, долгая работа над собой, наконец, трансформация самой личности человека. Есть и обратное мнение, классически пример – подход Э. Трёльча. Отдадим ему должное: проявив интеллектуальную честность, он признал, что его мировоззренческая позиция не лишена предубеждений, что он придерживается европеизма, т.е. принимает в качестве точки отсчёта всего и вся европейский взгляд на историю и культуру Европы, на культуры и цивилизации мира. Собственно, это и есть европоцентристский предрассудок.

Трёльч констатировал: «В европейском мышлении всегда присутствует завоеватель, колонизатор и миссионер. В этом источник его практической силы и плодотворности, но и многих теоретических ошибок и преувеличений» [Трёльч, 1994: 608]⁶. Но тут же заявляет: «Для нас существует только всемирная история европеизма» [Трёльч, 1994: 608]. Почему? «Только европеизм обладает реальной каузальной, неразрывной и существенной связью, к тому же доступной обозрению в источниках и контролю; только в нём мы обнаруживаем, несмотря на все различия, смысловое единство, когда задаём вопрос об исторической связи и смысловой целостности, составляющих основу нашего существования. Таков общий и всё время повторяющийся результат всех проведённых до сих пор исследований и изысканий. К этому всё больше сводится историческое мышление и исторический реализм. Это ядро нашей исторической работы» [Трёльч, 1994: 606–607].

На наш взгляд, представление о самоликвидации таких предрассудков, как европеизм, благодаря одному их осознанию – идеалистическая иллюзия. Европоцентристский способ мышления веками укоренялся социально-антропологически – со времён Александра Македонского, Римской империи, империи Карла Великого, Священной римской империи, крестовых походов, Возрождения и Реформации, колониальных завоеваний, наполеоновских войн, в Первую и Вторую мировые войны, в конце концов став ядром европейского менталитета, культуры, цивилизации Запада. Трудно найти более откровенную формулировку этого предрассудка, чем та, что дал Р. Киплинг в поэтическом манифесте «Бремя белого человека»: «Родных сыновей пошли / На службу тебе подвластным / Народам на край земли - / На каторгу ради угрюмых / Мятущихся дикарей, / Наполовину бесов, / Наполовину людей. (…) Неси это гордое Бремя - / Ты будешь вознагражден / Придирками командиров / И криками диких племен: / "Чего ты хочешь, проклятый, / Зачем смущаешь умы? / Не выводи нас к свету / Из милой Египетской Тьмы!"(…)»

Может быть, Трёльч прав? У каждого человека только одно мировоззрение – то, что возникло у него на родной культурно-исторической почве, в его распоряжении лишь единственная мировоззренческая позиция. Даже осознав её частичную предвзятость, он не может отказаться от неё в пользу чуждой ему. Что делать, если у социолога нет представлений об истории, кроме тех, которые он имеет и считает верными? Он может пытаться удостовериться в их адекватности. И самоконтроль, конечно, не бывает лишним. Однако не приведёт ли это к погружению на более глубокий уровень исторического познания, от него на ещё более глубокий уровень, – и так до бесконечности? Познание безгранично. Не придётся ли тогда отказаться от замысла или бросить социологию ради занятий историей? Где социологу остановиться, прервать погружение в глубины истории, чтобы не заработать декомпрессионную болезнь?

Мы сталкиваемся с эпистемологической проблемой круга, из которого не выйти, оставаясь на позициях историцизма и социологизма. Впервые этот круг описал Ф. Ницше, когда, наряду с «монументальным» и «антикварным» способами изучения прошлого, выделил также «критический» и сам же применил его под лозунгом memento vivere. «Человек должен обладать и от времени до времени пользоваться силой разбивать и разрушать прошлое, чтобы иметь возможность жить дальше; – писал он, – этой цели достигает он тем, что привлекает прошлое на суд истории, подвергает последнее самому тщательному допросу и, наконец, выносит ему приговор; но всякое прошлое достойно быть осуждённым – ибо таковы уж все человеческие дела… Не справедливость здесь творит суд и не милость диктует приговор, но только жизнь как некая тёмная, влекущая, ненасытно и страстно сама себя ищущая сила. Её приговоры всегда немилостивы, всегда пристрастны, ибо они никогда не проистекают из чистого источника познания…» [Ницше, 1990: 178].

«(…) Но это всегда очень опасная операция, опасная именно для самой жизни, – продолжает он, – а те люди или эпохи, которые служат жизни этим способом, т. е. привлекая прошлое на суд и разрушая его, суть опасные и сами подвергающиеся опасности люди и эпохи. Ибо так как мы непременно должны быть продуктами прежних поколений, то мы являемся в то же время продуктами и их заблуждений, страстей и ошибок и даже преступлений, и невозможно совершенно оторваться от этой цепи. Если даже мы осуждаем эти заблуждения и считаем себя от них свободными, то тем самым не устраняется факт, что мы связаны с ними нашим происхождением. В лучшем случае мы приходим к конфликту между унаследованными нами, прирождёнными нам свойствами и нашим познанием, может быть, к борьбе между новой, суровой дисциплиной и усвоенным воспитанием и врождёнными навыками, мы стараемся вырастить в себе известную новую привычку, новый инстинкт, вторую натуру, чтобы таким образом искоренить натуру первую. Это как бы попытка создать себе a posteriori такое прошлое, от которого мы желали бы происходить в противоположность тому прошлому, от которого мы действительно происходим, – попытка всегда опасная, так как очень нелегко найти надлежащую границу в отрицании прошлого и так как вторая натура по большей части слабее первой» [там же: 178–179]⁷.

Наличие этого круга, известного в социологии знания как проблема исторического и социологического релятивизма⁸ [Шелер, 2011: 215–220] само по себе ничего не опровергает и никого не дискредитирует – подобные круги в познании неизбежны и свидетельствуют о его живом развитии. Рациональная логика и явленная нам в историческом прошлом жизнь необходимо вступают друг с другом в противоречия, преодолимые не силою только мысли, но посредством осмысленного социального действия в целях сохранения и развития будущей жизни человеческого социума. Это означает, что поиски абсолютно объективной и абсолютно истинной социально-наблюдательной позиции обречены на неудачу, ибо таковой не существует. Трёльч прав: мы не можем не исходить из усвоенной нами на родной почве мировоззренческой позиции. Но он был не прав, когда вместо попытки её рациональной корректировки с помощью самокритики объявил её единственно возможной, да ещё в том виде, в каком она предстала его сознанию.

В свете сказанного можно сделать более конкретный вывод: либерально-эмансипаторное, рациональное критическое отношение к истории, стремящееся к радикальным социальным инновациям (вплоть до революции) с его жёсткой, подчас жестокой логикой разоблачения должно уравновешиваться и дополняться консервативным отношением к прошлому, которое тоже знает правду, однако усматривает ценность для жизни человеческого социума в сохранении исторической памяти народа, заботится о справедливом обращении с ней. Обе позиции относительно пристрастны и не вполне объективны, но каждая по-своему. Обе имеют источником происхождения начала, одинаково необходимые для выживания социума [Бергсон, 2010]. К сожалению, в действительности их взаимодействие напоминает скорее колебания маятника.

Генеалогический аспект проблемы.

От эпистемологически абстрактных проблем перейдём к частным и конкретным. Важно понять, почему «сегодня нашу историческую память мы должны расчищать от завалов – едва одни шахты и штольни раскопаны, как уже образуются другие, где стремятся похоронить и сжечь всё то, чему поклонялись совсем недавно»? [Козырев, 2010: 8]. Как получилось, что «…мы за последнюю четверть века, как и в 1941 году, оказались поставлены на грань катастрофы: мы уступили обширные территории нашего исторического и национального Сознания, ещё чуть-чуть, и российское общество наконец удостоверится, что является по определению коллективной преступной организацией…»? [Фомин, 2010: 18]. Ответить на эти вопросы невозможно, если не разобраться в предыстории проблемы и её возникновения в нашем исторически-социологическом дискурсе.

В советский период отечественной истории гуманитарии были зажаты в диапазоне мировоззренческих и концептуальных точек зрения, границы которого строго контролировала государственная цензура. Что-то выделялось, превозносилось и прославлялось, что-то скрывалось, замалчивалось и предавалось забвению⁹. По сути дела, у историков, социологов и др. не было выбора, кроме как транслировать официально принятые взгляды, местами «отлакированные» в конъюнктурном духе. Память о них была живее и свежее, чем сегодня, однако не существовала как осознанная социологически значимая проблема. Она не могла быть тогда осознана в качестве таковой. С одной стороны, взгляды на войну большинства советских граждан совпадали, мало кто мучился ограниченностью выбора в условиях единомыслия и ценностного консенсуса¹⁰. С другой стороны, идеологическая борьба в «холодной войне» происходила в рамках, сложившихся на базе итогов Нюрнбергского процесса и послевоенных договоров, конституировавших международное право. В этом смысле, и только в этом, «не было» проблемы.

После распада Советского Союза, упразднения цензуры, принятия в 1993 г. новой Конституции, запрещавшей государству иметь обязательную идеологию и провозгласившей демократические свободы на базе политически-идеологического плюрализма, ситуация изменилась. Мало сказать, что упомянутый выше идейно-ценностный диапазон сильно расширился – он перестал существовать, поскольку на месте марксизма-ленинизма образовалась пустота. Никто никому больше не ставил смысловых ограничений: контролироваться должно было теперь только хранение государственных тайн (в 1990-е гг. с этим дела обстояли не лучшим образом). Идейное единомыслие и ценностный консенсус внутри постсоветского общества начали стремительно исчезать. После внешнеполитического «прорыва» М.С. Горбачёва и его команды с позиций «нового политического мышления», правовые и этические рамки, в которых велась идеологическая борьба двух систем, оказались под вопросом. У наших противников в «холодной войне» появился соблазн объявить себя победителями и добить нас, используя наши же иллюзии относительно «общечеловеческих ценностей» и вхождения «в европейскую семью народов».

Чтобы поставить на колени Россию, деморализованную после распада Советского Союза и социалистической системы, экономического и политического кризисов, оставалось сделать, казалось, пустяк – приравнять Сталина к Гитлеру, объявив о равной ответственности СССР и нацистского Третьего Рейха за развязывание Второй мировой войны, потом выдвинуть требование десталинизации российского общества и проведения покаянного судилища. Фактически это означало бы возобновление гражданской войны. Когда отдельные голоса внутри страны, требовавшие Нюрнберга-2, слились в единый хор под управлением западных «друзей», историческая память о великой войне была осознана не только как проблема, значимая политически, но и как проблема социологическая. Почему? Потому что этот хор состоял и состоит главным образом из представителей одной влиятельной общественной прослойки, цементирующей т.н. «элиту» общества. Её утопический стратегический курс, взятый на возвращение России в «европейскую семью народов», негативно сказался на отношении к исторической памяти о ВОВ.

Эта проблема была осознана в ситуации, когда российское общество, избавленное от «железного занавеса», открылось перед «капиталистическим» Западом. Предав забвению прошлое, оно – в первую очередь в лице интеллигенции, получившей возможность свободно высказываться и выезжать за границу, – ожидало от Запада помощи в строительстве капитализма в ответ на одностороннее прекращение «холодной войны». Пустоту, образовавшуюся на месте отринутого, но не преодолённого марксизма-ленинизма, интеллигенция начала заполнять западными доктринами, которые разрушали историческую память народа, содействуя разобщению постсоветского общества. Плюрализму мнений и оценок, выросшему в 1990-е гг. на почве либерализма, в теории социального познания соответствовал «полипарадигмальный подход», идейно близкий «эпистемологическому анархизму» П. Фейерабенда [Малинкин, 2019].

Память о войне 1941–1945 гг., оценки её места и значения в истории, которые сложились в эпоху «застоя», подверглись критическим атакам в эпоху «перестройки и гласности». «Прорабы перестройки» поставили под сомнение подвиги действовавших в условиях «тоталитарного режима» советских героев, дискредитировали легендарные образы их личностей: 28-ми панфиловцев, Зои и Александра Космодемьянских, Александра Матросова, Николая Гастелло и др. Отрицался факт «массового героизма» солдат и офицеров Красной Армии во время ВОВ и войны с Японией в 1945 г. Работу Особых Отделов, «Смерш», НКВД, заградотрядов начали «разоблачать» путём её приравнивания к Ваффен-СС. Ставилось под сомнение всё – даже то, что бойцы Красной Армии, поднимаясь в атаку, кричали не только «Ура!», но и «За Родину, за Сталина!» Послышались сердитые возгласы толерантных сограждан: «Надо прекратить милитаристские парады на Красной площади! К чему это победобесие?! Не пора ли предать забвению дела давно минувших дней?» И парады в День Победы с 1991 г. по 1995 г. не проводились. Заметим: социологический смысл этих символических акций в том, чтобы консолидировать нацию на основе исторической памяти народа путём мобилизации патриотических чувств и энергии граждан в целях строительства нового общества. На этом фоне в 1990-е гг. слово «патриот» в России сделалось бранным, а выражение «национал-патриот» ставилось в один ряд со словами «нацист», «фашист», «коричневый».

В те годы сформировалось новое, антисоветское понимание «научной объективности» в подходе к оценке событий истории на основе такой логики: если коммунистическая пропаганда утверждала, что капитализм – это зло и вчерашний день человечества, то следовало признать его за благо, дающее пропуск в завтрашний день. Если она утверждала, что капитализм неизбежно порождает войны, то следовало предполагать, что коммунизм с идеей мировой революции являлся источником военной угрозы, что Советский Союз якобы готовился напасть на Германию, установить своё господство в Европе. Даже не допускалась мысль, что коммунисты могли быть в чём-то правы, что ненависть к русским и боязливо-агрессивное отношение Запада к России всегда были факторами, влиявшими на развязывание конфликтов и войн.

В рамках логики зеркального переворачивания считалось, что подлинная объективность в изучении советского периода отечественной истории достигается, когда позиция исследователя советского прошлого совпадает с антисоветской и антикоммунистической позицией недавних идеологических противников или даже реально-исторических врагов СССР – шпионов-перебежчиков и изменников родины (О. Гордиевского, В.Б. Резуна-«Суворова», О.Д. Калугина и др.) бывших генералов вермахта, авторов мемуаров о Второй мировой войне. Логика «перевёртышей», критиковавших «тоталитарный режим» и формировавших у себя, по выражению Ницше, «вторую натуру», не оставляла выбора («Иного не дано!»), кроме как присоединиться к точке зрения врагов нашего народа. Отступническое отношение к историческому прошлому родной страны и её героям, – в первую очередь к Верховному главнокомандующему, генералиссимусу И.В. Сталину, – объединило людей с коллаборационистской психологией в управляемую посредством грантов «пятую колонну» РФ под флагом анархического либерализма и глобализма.

Следует признать: смердяковщина была и остаётся элементом умонастроений российского псевдолиберального politicum’a. «Комплекс Смердякова» парадоксально соседствует в политической культуре нашей страны с героическими традициями. Он формируется на почве атеизма и патриотического нигилизма. Комплекс лакейства перед Западом, стремление войти в «европейскую семью народов» – источник русской русофобии с её императивом «убей в себе русского!» (что символизирует самоубийство Смердякова в романе Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы») [Малинкин, 2017]¹¹.

Кроме глубинного измерения, у этого феномена есть и другое: реально-социологическая первопричина смердяковщины, объясняющая её культурогенез, коренится в социально-антропологической пропасти между бедными малообразованными низами, составляющими бо́льшую часть населения страны, и богатыми, европейски образованными верхами, оторвавшимися от национальной почвы, между народом и «элитой».

В годы ВОВ смердяковщина трансформировалась во власовщину [Коллаборационизм…, 2010; Будницкий, Зеленина, 2012] Она дополнилась этническим национализмом в его коллаборационистской версии – одновременно ложной и лживой. Попавший в плен и изменивший присяге Власов объявил Верховного главнокомандующего предателем русского народа и призвал русских, обманутых большевиком Сталиным, вернуться под началом Германии в «семью европейских народов». «Меня ничем не обидела советская власть, – утверждал он. – (…) Высшие достижения Русского народа неразрывно связаны с теми периодами его истории, когда он связывал свою судьбу с судьбой Европы, когда он строил свою культуру, своё хозяйство, свой быт в тесном единении с народами Европы. Большевизм отгородил Русский народ непроницаемой стеной от Европы. Он стремился изолировать нашу Родину от передовых европейских стран. Во имя утопических и чуждых Русскому народу идей он готовился к войне, противопоставляя себя народам Европы. …Русский народ должен уничтожить эту стену ненависти и недоверия. В союзе и сотрудничестве с Германией он должен построить новую счастливую Родину в рамках семьи равноправных и свободных народов Европы. (…)» [Почему я стал…, 1942]¹².

С конца прошлого века на мировое господство претендуют ныне уже не французы или немцы, а правящие круги США, ставшие наследниками имперских установок англо-саксонской политической культуры и подмявшие под себя Европу. Сегодня в глазах российских смердяковых-власовых США – цитадель мирового прогресса и вселенского добра, излучаемого на весь мир. К сожалению, пропаганда агентов западного влияния находит отклик в умах и душах молодых россиян, не получивших патриотического воспитания в школе из-за реформы образования, в основу которой положена идея «вхождения в семью народов Новой Европы». Сказалось отсутствие у нас с начала 1990-х государственной идеологии, утрата национального суверенитета в области образования, науки и культуры. Частично потерянная память о войне 1941-1945 гг. начала восстанавливаться благодаря гражданско-патриотическому мемориальному ритуалу «Бессмертный полк». Сбой в эстафете поколений произошёл не от легкомысленной забывчивости людей. Всё дело в избирательном, ценностно-ориентированном внимании к тем или иным событиям отечественной истории, к истории вообще. Внимание нужно направлять. Когда это делаем не мы, это делают другие, но по-своему. Необходимо влиять на формирование у молодых людей желания знать историю родной страны, хранить память прежде всего о ней, чтить и почитать её героев [Малинкин, 2012].

Россия не может и не должна «входить» ни в Европу, ни в Азию, она – самобытная евроазиатская цивилизация, изначально тесно связанная с Европой и Азией бытовыми и культурными узами. Подлинный смысл призыва «войти в Новую Европу» заключается в том, что мы сами, добровольно должны одеть на себя ошейник культурного колониализма со всеми вытекающими реальными последствиями. Внедрение в сознание россиян образа Европы, «Запада» как центра мироздания («европеизм»¹³), а образа родной страны как их недоразвитой восточной окраины – старая идеологическая западня для культивации интеллигентской «элиты» с «комплексом Смердякова» и коллаборационистской психологией. Спрашивается: почему важно сохранять историческую память российского народа о битве на Чудском озере, о польском нашествии, об Отечественной войне 1812 г., о Крымской войне, наконец, о нападении на нашу страну объединённой Гитлером Европы в 1941 г.? Потому что в ней – ответ на вопрос: откуда и почему исходила для нас угроза и кто совершал против нас агрессии?

Чтобы память о ключевом событии ХХ в.. сохранилась, нужна артикулированная государственная идеология, в рамках которой должна проводиться политика национальной памяти. Без неё невозможны ни «национализация элиты», ни социальная политика в области образования и культуры, включающая гражданско-патриотическое воспитание. Война за российскую национальную идентичность продолжается, а это прежде всего борьба интеллектуальных решений, концепций и технологий в сфере национальной памяти. «Сегодня нам нужна не архаичная, аморфная, коррумпированная, невнятная и бессистемная суета вокруг госбюджетов, не банкеты и юбилеи, не оркестры и караваи, а современная интеллектуальная, высокотехнологичная, целенаправленная и экспансионистская Политика Памяти» [Фомин, 2010: 19]. В современной ситуации жёсткого столкновения интерпретаций истории было бы недальновидно уповать лишь на то, что здравый смысл и миролюбивое великодушие нашего политического лидера образумят идейных врагов России.