Методологическая рамка исследования. Военные конфликты, массовые репрессии и утрата территорий создают наиболее сильные травматические нарративы, определяющие восприятие событий в массовом сознании. Социологическая оптика для их исследования наиболее полно представлена теорией культурной травмы в культурсоциологии Д. Александера и его коллег из Йельской школы. Он проанализировал, как осмысление события в качестве травматического в СМИ и общественных дискуссиях создаёт коллективные представления, опирающиеся на нарратив культурной травмы, делающий данное событие основой для кодировки базовых этических различений (добра и зла, добродетели и порока и т.д.) [Александер, 2013]. Александер показывает, что травматический нарратив не сразу осмысляется и определяется в качестве такового в общественном сознании: для формирования культурной травмы нужно некоторое время и усилия со стороны СМИ и общественности по её формированию и интеграции в существующую в коллективных представлениях систему культурных кодов.

Конструирование нарратива, кодирующего событие как осквернение сакрального (в том смысле, в котором это понимал Э. Дюркгейм [2018]) становится залогом победы в символической борьбе за коллективные представления о данном событии. Опираясь на Н. Смелзера [Smelser, 1959, 1963], Александер приводит иерархию трёх уровней, на которых можно рассматривать социальные факты: целей, норм, ценностей. В обыденном режиме политика осуществляется на нижнем уровне целей. «Политика, выходящая за пределы обыденного, начинается, когда между уровнями ощущается напряжение либо из-за изменений в природе политической активности, либо из-за перемен в общих обязательствах более сакрального характера, которые, как считается, регулируют данные уровни. В такой ситуации возникает напряжение между целями и более высокими уровнями» [Александер, 2012: 78–79]. Ритуальное обновление после затрагивающего общественные основы кризиса становится возможным, когда выполняются следующие условия: 1) событие должно быть сочтено оскверняющим; 2) оно должно восприниматься общественным мнением как угроза осквернения «центра» общества; 3) должны быть задействованы методы институционального социального контроля; 4) должна активизироваться борьба элит и групп общественности, возникнуть условия для формирование контрцентров; 5) должен состояться процесс символической интерпретации как ритуализации и очищения.

Коллективные представления о травмирующем событии и его отражение в культурных кодах становятся результатами борьбы конкурирующих нарративов за культурную власть формировать ценности и предписывать социально одобряемые нормы поведения [Smith, 1994]. Культурная власть формирует положенные в основу социальной солидарности моральные нормы, кодируя события в базовых этических различений [Александер, 2014]. Результаты борьбы нарративов за культурную власть определяют перспективы, направления и динамику социальных изменений [Alexander, 2011]. Травмирующее событие может укреплять действующие ценности и нормы, вписываться в них, в различной степени и в том или ином направлении изменять их, формируя тем самым новые культурные коды.

Официальная риторика обоснования специальной военной операции (СВО) на Украине переносит политическое решение о ее начале с уровня профанных политических целей на уровни сакральных норм и ценностей. «Наша страна, взвалившая на себя вторично — после Великой Отечественной войны — груз ответственности за освобождение соседней Украины от нацизма в его нынешнем, пусть и современном, но не менее страшном обличье, не ожидает и ожидать не собирается ни международной поддержки своих действий, ни их одобрения в лице либеральной и прогрессивной (оба прилагательных, разумеется, в кавычках) европейской общественности»¹. Введение войск на Украину оправдывается при помощи нарратива «несправедливо разделённого русского мира», который нужно объединять вокруг России и защищать от осквернения (со стороны НАТО, «чуждых ценностей» и т.д.): «У нас нет и не может быть альтернативы собиранию русских земель, восстановлению утраченного»². В качестве базового политического различения выбран предложенный К. Шмидтом антагонизм «друг-враг» [Шмидт, 2016]. В последние годы данный нарратив приобрёл в России культурную власть, позволяющую получать общественную поддержку действий российского руководства [Поляков, 2015]. Проследим уровень общественной поддержки действий государства, оправдываемых нарративом защиты «русского мира».

Культурная власть геополитического нарратива в свете опросов общественного мнения. Наиболее популярным решением властей за всю историю постсоветской России остаётся присоединение Крыма, одобрение которого держится на очень высоком уровне на протяжении всех 8 лет³. Однако столь массовую поддержку, как СВО (от 53 до 81% одобрения по различным данным), получают не все подобные решения руководства страны. Многие законы вызывают неоднозначную реакцию населения. На пике информационной поддержки закона «об иностранных агентах», в период его принятия большинство его одобряло, однако в 2021 г. люди чаще стали говорить, что основная его цель в оказании давления на независимые общественные организации (40 против 37% считающих, что закон призван оградить Россию от негативного западного влияния)⁴. Резонансные законы о «неуважении к власти» и о «фейк-ньюз» встретили наибольшее неодобрение россиян. Если закон о «фейк-ньюз» 55% респондентов одобрили, то закон о «неуважении к власти» поддержали только 39%, тогда как 53% высказались против него⁵. Наиболее ожесточённую борьбу нарративов на уровне ценностей вызвало принятие «закона Димы Яковлева», запрещающего гражданам США усыновление российских детей. Общественное мнение разделилось: 50% поддерживали этот закон, 31% были против него.

В представленных опросах основными дифференцирующими факторами являются возраст, тип потребления медиа и уровень поддержки действующей власти. «Спорные» законы и решения руководителей государства поддерживают пожилые люди, узнающие информацию из государственного телевидения и поддерживающие деятельность В. Путина. Против таких решений и законов чаще выступает молодёжь, узнающие новости из интернет-ресурсов респонденты и реже поддерживающие деятельность президента россияне. Практики потребления информации со временем изменяются, усиливается влияние социальных медиа, предлагающих потребителям альтернативные официальному нарративы. Молодые люди, в большей степени способные к поиску альтернативной информации в Интернете, в меньшей степени подвержены влиянию официального нарратива, позиции которого, однако, по-прежнему довольно сильны во всех социальных группах.

Больше всего сторонников имеют решения, кодируемые в официальном нарративе как укрепление суверенитета и возвращение исконных территорий. Чем органичнее решение укладывается в официальный геополитический нарратив, тем большую поддержку оно получает, что свидетельствует о достаточно сильной культурной власти данного нарратива. Стремление к возрождению «великой державы» и усиление влияния России на другие государства и мировую политику встречает наибольшую общественную поддержку, не взирая на личные экономические издержки, которыми россияне готовы платить за геополитическое могущество: во-первых, оценки воздействия санкций на экономику России не влияют или слабо влияют на уровень поддержки геополитических решений; во-вторых, респонденты склонны преуменьшать последствия санкций. К началу марта только 45% не ощутили влияния санкций, однако поддержка спецоперации осталась столь же высокой, а эмоциональное состояние 60% респондентов – положительным⁶. Стремление к возрождению великой державы после присоединения Крыма вытеснило стремление к повышению личного комфорта и благополучия. Действия России в военных конфликтах воспринимаются положительно: резко растёт рейтинг органов власти и лично Путина и улучшается социальное самочувствие россиян. Так было после «операции по принуждению к миру» в Грузии в августе 2008 г. и присоединения Крыма в 2014 г.⁷, похожая ситуация сложилась сейчас. На третий месяц СВО 66% россиян сообщили, что у них окрепла удовлетворённость, самоутверждение (в прошлом году – 55%)⁸.

Для геополитического нарратива большое значение имеет цель возрождения, т.е. возвращение утраченного и героизация прошлого. Данный нарратив предлагает конструирование политических целей на базе ретроспективной утопии, идейной основой которой стала ностальгия по СССР, получившая большую культурную власть в современной России. Слова В. Путина о распаде СССР как «крупнейшей геополитической катастрофе XX в.» нашли отклик в массовом сознании: 65% россиян сожалеют о распаде Советского Союза и столько же уверены, что этого можно было избежать. Этот показатель довольно стабилен на протяжении всех 30 лет без СССР. 52% объясняет это сожаление потерей чувства принадлежности к великой державе⁹. Если сравнить данные ответов на вопрос о том, чем для россиян является советская эпоха, в опросах 2008 и 2019 гг., то увидим, что в разы выросли доли одобрительных вариантов: «забота государства о простых людях» (59% в 2019 г. против 29% в 2008 г.); «постоянное улучшение жизни людей» (39 против 14%), тогда как доли критических вариантов уменьшились: «очереди, дефицит, карточки» в 2019 г. вспомнили 24% (в 2008 г. – 42%); «направляющую роль коммунистической партии» – 29 против 43%; «изоляцию страны от внешнего мира, невозможность выезжать за рубеж и возвращаться» – 17 против 24%¹⁰. Т.е. чем дальше от нас советские времена, тем сильнее влияние советской мифологии, распространять которую становится легче в условиях смены поколений и постепенного стирания из актуальной памяти людей реальных событий советского периода. Советские лидеры имеют в общественном мнении большую поддержку. По данным на 2021 г., 60% россиян относятся к Сталину с уважением, восхищением или симпатией, только 11% испытывают к нему негативные чувства. 56% согласны с тем, что «Сталин был великим вождём», 14% придерживаются обратной точки зрения¹¹. Сталин лидирует в рейтинге самых выдающихся людей всех времён и народов – в топ-10 таковых его внесли 39% россиян, второе место занял Ленин (30%); Ленин и Сталин занимали лидирующие позиции в этом рейтинге с 1999 г.¹². Таким образом, распад СССР воспринимается в массовом сознании как культурная травма утраты былого величия, необходимость возрождения которого обосновывает и легитимизирует обладающий сегодня культурной властью геополитический нарратив объединения и защиты «русского мира». Не получившая общественное осмысление культурная травма продолжает тревожить людей и не позволяет им пережить её, невзирая на прошедшие годы.

На уровне ценностей отношение к советскому периоду ставит перед обществом аксиологический выбор между ставшими антагонистичными социетальным (величием государства) и индивидуальном (жизнь человека) уровнем оценок политических решений: что важнее, чтобы с нами в мире все считались, или иметь высокий уровень жизни и гарантию защиты прав человека? Официальный нарратив предлагает выбор в пользу величия государства, в коллективных представлениях россиян доминирует та же позиция: ценности геополитического доминирования обладают большей культурной властью в России, чем комфорт и благополучие, собственный и других людей. Данное культурное доминирование оказывается более сильным в периоды военных конфликтов.

Данные исследований общественного мнения позволяют прийти к выводу о доминировании в коллективных представлениях официального геополитического нарратива общенационального объединения и защиты «русского мира». Но насколько устойчиво это доминирование? И насколько устойчива его культурная власть? С одной стороны, участие России в военных конфликтах стабильно поднимает рейтинги президента и других органов власти, геополитическое мышление, авторитарные и имперские ценности десятилетиями остаются популярными среди россиян, устойчивость изменения культурного пространства России после присоединения Крыма позволило исследователям говорить о консервативном повороте в нашей стране [Ilyin, 2016]. С другой стороны, российское общественное мнение способно меняться на противоположное за короткий срок.

Все опросы показали высокий уровень общественной поддержки введения российских войск на Украину. Публикации результатов этих измерений вызывают острую критику применённых методов сбора данных, вероятно, делающих невозможным корректное измерение общественного мнения¹³. Высказывается позиция, что необходимо вовсе остановить проведение социологических опросов (как вариант – не публиковать полученные результаты), поскольку они либо (1) не отражают реального соотношения мнений, либо (2) подкрепляют транслируемый государственными СМИ тезис о всенародном одобрении операции, которого «на самом деле» нет. Другие специалисты пытаются найти инструменты, позволяющие обойти защитные механизмы сознания респондентов и получить от них информацию об их «реальном» отношении к событиям на Украине. К примеру, результаты списочного эксперимента показали более низкий на тот момент уровень поддержки спецоперации по сравнению с прямым вопросом: 53% по данным списочного эксперимента Ф. Чапковского и М. Шауба¹⁴ против 68% – по результатам прямого опроса ВЦИОМ¹⁵.

Многие эксперты, оценивая результаты проведённых опросов, склоняются к тому, что респонденты дают ответы о поддержке спецоперации из-за стремления разделять социально одобряемую позицию или опасения издержек от принятия противоположной точки зрения¹⁶ [Комин, Рогов, 2022]. Работающие с результатами опросов специалисты предпринимают большие усилия, чтобы отделить собственное мнение респондента от транслируемой им социально одобряемой, коммуникативно комфортной и безопасной позиции. Нам такие попытки представляются бесперспективными: собственное мнение человека так или иначе формируется под влиянием культурных кодов, к которым относятся и социальные нормы. Большинство людей не в состоянии отделить свои свободно возникшие убеждения от собственных мнений, сформированных под доминирующим влиянием социальных норм [Ходыкин, 2021]. Специфика культурной власти состоит в её имплицитном характере: её влияние не рефлексируется попавшими под её действие индивидами. Однако устойчивость доминирующего влияния культурной власти можно измерить на уровне её отражения в коллективных представлениях, сегментируя население на различные группы в зависимости от характера выраженного мнения.

Сегментация населения России на основании оценок спецоперации. Исследовательская группа Russian Field 23-26 мая 2022 г. провела опрос взрослого населения России (N=1600)¹⁷. Несмотря на то что данное измерение имело значимое смещение (в частности, доли опрошенных представителей старшей возрастной группы и жителей центральных регионов страны значимо меньше их долей в генеральной совокупности), специалисты задали ряд ключевых вопросов, позволяющих произвести сегментацию сторонников СВО.

Отношение к СВО измерено вопросом: «Поддерживаете ли вы военную операцию российских войск на территории Украины?» Устойчивость мнения о необходимости боевых действий протестирована вопросом: «Если завтра Владимир Путин подпишет мирное соглашение и остановит военную операцию, вы поддержите его решение?» Положительный ответ на этот вопрос в сочетании с поддержкой операции в предыдущем вопросе означает готовность доверить решение вопросов, касающихся жизни всех россиян и жителей Украины, одному человеку, пусть и самому влиятельному. В опросе также измерена готовность российских мужчин принять участие в СВО: «Если вам лично представится возможность принять участие в военной операции на территории Украины, вы воспользуетесь такой возможностью?» (для женщин этот вопрос звучал следующим образом «Поддержали бы вы желание своего родственника принять участие в военной операции на территории Украины?»).

Комбинация ответов на эти вопросы позволяет нам сделать предварительную сегментацию российского населения по его отношению к СВО (рис. 1). Прежде всего выделим группу «твёрдых противников спецоперации», то есть тех, кто не поддерживает военную операцию (23% среди всего населения страны)¹⁸. Представители этой группы не попали под культурную власть официального нарратива и разделяют или формируют контрнарративы и закладывают идейные основания для формирования контрцентров интерпретации военных событий.

Группу сторонников специальной военной операции (тех, кто её поддерживает) по типу воздействия на них официального нарратива можно разделить на четыре части. В первую группу входят ответившие, что поддерживают спецоперацию, но при этом согласятся с решением о её прекращении вне зависимости от достижения её целей, если такое решение примет Путин. Эти люди поддерживают любые внешнеполитические решения президента России вне зависимости от достижения их целей и задач. Они образуют дальнюю периферию сторонников спецоперации. Основным мотивом их поддержки военных действий является не принятие официального нарратива защиты и объединения «русского мира», а адаптация к доминированию этого нарратива в коллективных представлениях россиян через согласие с действиями власти и потребность принадлежать к большинству, разделяющему «правильную» точку зрения. Они отказываются от собственной политической субъектности и ответственности за решения политического руководства страны и принимают адаптационную стратегию в условиях больших издержек и рисков. Официальный нарратив имеет над этой группой в большей степени политическую, чем культурную власть: политическое доминирование вынудило их адаптироваться к транслируемой государственными СМИ позиции, но её символическое значение не побудило их к сакрализации ценностей, представленных официальным нарративом для обоснования военных действий. Доля дальней периферии сторонников спецоперации составила 40%.

Вторую группу образуют респонденты, поддерживающие спецоперацию, но не готовые однозначно ни поддержать, ни стать противниками решения о ее прекращении, если его сегодня примет Путин. Эта группа составляет ближнюю периферию сторонников спецоперации. Она немногочисленна (4%) и занимает промежуточную позицию между дальней периферией и ядром сторонников спецоперации. Официальный нарратив имеет над этой группой не только политическую, но и культурную власть: они разделяют ценности спецоперации и не готовы от них отказываться даже под влиянием решения главнокомандующего и допускают своё несогласие с его столь важным решением о войне и мире.

Третью группу составляют сторонники спецоперации, которые не поддержат решения Путина о её немедленном прекращении, но сами участвовать в ней не готовы. Эта группа в 10% от всех опрошенных – ядро сторонников спецоперации. Официальный нарратив защиты и объединения «русского мира» оказал большое влияние на её представителей. Его культурная власть для них превышает политическую: эти люди готовы выступить против решения главнокомандующего, если оно противоречит их пониманию транслируемых ценностей спецоперации, воспринятых ими как свои собственные, формирующие их коллективные представления. Они не готовы доверить Путину вопросы войны и мира, имеющие для них сакральное аксиологическое значение.

В четвертую группу входят сторонники спецоперации, готовые сами принять в ней участие, но не готовые поддержать решение Путина о её немедленном прекращении (14%). Они составляют центр ядра сторонников спецоперации. Культурная власть официального геополитического нарратива для этой группы респондентов не только превышает политическую, но настолько велика, что они, по крайней мере на словах, готовы защищать транслируемые данным нарративом ценности, рискуя собственной жизнью или в случае женщин – жизнью ближайших родственников. Ценности официального нарратива интегрированы в культурные коды данной группы, формируют их национальную идентичность и имеют для них сакральное значение. Решение о немедленном прекращении военных действий может быть воспринято ими как осквернение ценностей нарратива защиты и объединения «русского мира». По-видимому, носители такой наиболее радикальной позиции составили ядро воспринявших отступление российской армии в начале апреля как предательство национальных интересов России. Теоретически они не только не поддержат мир, если сочтут его условия невыгодными, но и могут использовать оружие для решения вопроса так, как сочтут нужным. Поэтому сильное культурное влияние официального нарратива может обернуться отрицательными политическими последствиями для создавшей его власти. Но не стоит забывать, что декларируемые на словах позиции не всегда подкрепляются соответствующими реальными действиями.

Рис. Сегментация взрослого населения РФ в отношении к военной операции на Украине (N=1600, 23-26 мая 2022 г.)

Число твёрдых противников СВО потенциально может быть пополнено за счёт перетекания из периферии. В эту группу входят готовые поддержать немедленное решение президента о прекращении военных действий, но не дающие определённого ответа на вопрос о поддержке спецоперации (6%). Они не подвержены культурной власти официального нарратива, но попали под его политическую власть. Скорее всего этим людям не очень нравится ввод войск на Украину, но высказаться против него они не решаются, однако охотно готовы поддержать немедленное прекращение В. Путиным военных действий. Для них не важны транслируемые официальным нарративом оправдывающие спецоперацию ценности, но поддерживать контрнарративы они пока не желают.

4% россиян имеют сложную суперпозицию оценок, но чаще всего это те, кто не имеет определенного мнения по каждому вопросу. Таким образом, для 23% респондентов культурная власть официального нарратива защиты и объединения «русского мира» имеет большее значение, чем политическая власть действующего президента, имеющего наибольший рейтинг доверия среди всех государственных деятелей. Декларируемые для обоснования спецоперации ценности имеют для них сакральный статус, формирующий их коллективные представления и национальную и культурную идентичность. Более половины из них (13% от всех опрошенных) готовы защищать эти ценности с оружием в руках или поддержать решение ближайших родственников делать это. Для таких респондентов официальный нарратив имеет доминирующее аксиологическое значение.

У представителей ближней и дальней периферии сторонников спецоперации (в сумме 44%) преобладает адаптационная стратегия присоединения к «правильной» точке зрения. Культурная власть официального нарратива для них не так важна, как политическая власть решений президента, аксиологическое значение официального нарратива для этих групп второстепенно. Есть основание полагать, что периферия сторонников спецоперации поддержит любое решение руководства страны относительно её завершения.

Помимо 23% россиян, не согласных с началом СВО, еще 6% сомневаются в этом решении и готовы поддержать немедленное решение Путина о прекращении. Официальный нарратив не имеет на их позицию никакого влияния, но поддерживать контрнарративы периферия её противников сегодня не готова. Личные издержки могут иметь решающее значение для поддержки такими респондентами военных действий. Вероятно, такие респонденты хотят, чтобы побыстрее наступил мир, но не готовы давать оценок решениям о начале военных действий. Эту группу можно назвать резервом противников спецоперации, поскольку они не подвержены влиянию официального нарратива, не способного формировать их ценности.

Гендерные различия показывают большее неприятие женщинами военных действий. Доля твёрдых противников введения войск на Украину среди них выше (26%), среди мужчин больше представителей ядра сторонников спецоперации и его центра (15 и 18% соответственно) (табл. 1). Женщины чаще входят в дальнюю периферию сторонников СВО (46%). Т.е. можно говорить о меньшей подверженности женщин влиянию официального поддерживающего спецоперацию нарратива.

Таблица 1. Сегменты отношения к действиям ВС РФ в Украине среди различных гендерных и возрастных групп (в % от опрошенных)

Чем старше возраст, тем сильнее влияние официального нарратива на коллективные представления россиян. 33% молодых не поддерживают решения о начале СВО. 8% входят в периферию противников спецоперации. К твердым сторонникам СВО чаще относятся старшие поколения наших соотечественников: 21% из них готовы отправиться в зону боевых действий.

Таблица 2. Сегменты отношения к действиям ВС РФ в Украине среди различных групп по доходу и занятости (% от опрошенных)

Данные подтверждают связь между уровнем дохода и поддержкой СВО: россияне, относящие себя к высокодоходным, чаще поддерживают – 19% среди них готовы отправиться с оружием в руках на фронт (табл. 2). Но представителей этой группы значимо меньше среди твёрдых противников спецоперации (19%). Низкодоходные группы россиян реже готовы лично участвовать в боевых действиях (9%) и чаще возражают против них (26%).

Уровень дохода, религиозная принадлежность и география проживания как дифференцирующие факторы. В опросе Russian Field, как и в других исследованиях, уровень дохода респондента отмечен с его слов. Консорциумом независимых исследовательских компаний с участием авторов проведён ряд опросов общественного мнения о поддержке СВО на Украине по репрезентирующей население России выборке с общим объёмом выборок 8159 чел¹⁹. Массивы с ответами на вопросы о поддержке СВО и уровне доходов были объединены, на базе общего массива измерена связь поддержки спецоперации с уровнем доходов. Эта связь также оказалась положительной: чем выше доходы, тем выше уровень поддержки. Чтобы подкрепить субъективную оценку респондентами их доходов объективным показателем, мы взяли данные Банка России о средней величине вклада на душу населения²⁰ по регионам на 01.05.2022 и измерили на базе данных нашего массива связь между уровнем поддержки военной операции жителями региона и средней величиной банковских вкладов на душу населения в данном регионе. Поскольку более обеспеченных россиян больше в более богатых регионах, где средняя величина вклада на душу населения выше, предполагалось, что уровень поддержки СВО жителями таких регионов будет выше. Однако результаты расчета критерия U Манна Уитни для групп поддерживающих и не поддерживающих спецоперацию²¹ показали, что средний ранг значений величины вклада на душу населения значимо выше в группе не поддерживающих военные действия, чем в группе поддерживающих их, т.е. имеется значимая отрицательная связь между поддержкой военной операции жителями региона и средней величиной банковского вклада на душу населения в нём. Иными словами, в более богатых регионах люди реже поддерживают СВО. Данное противоречие может свидетельствовать о недостаточной валидности субъективных оценок собственного дохода. Респонденты, поддерживающие СВО, оптимистично воспринимающие произошедшие после её начала изменения и связывающие с ней надежны на позитивные изменения в жизни, могут начать ощущать себя более состоятельными, чем являются на самом деле, тогда как те, кто негативно воспринял начало военных действий, с большой вероятностью ощутят себя обедневшими и будут оценивать собственное материальное положение ниже, чем оно есть в реальности. Соперничество описывающих военные события нарративов отражается на субъективных оценках собственного материального положения россиян.

Мелкие предприниматели (самозанятые и ИП) реже готовы лично воевать на Украине. Это объяснимо: если есть собственное дело, которое любишь и которое считаешь успешным, нет смысла его бросать и, рискуя жизнью, решать государственные проблемы. Бюджетники и занятые на государственных предприятиях чаще готовы принять личное участие в боевых действиях.

На ценностный уровень интерпретации социальных фактов сильное влияние оказывает религиозная принадлежность человека. С одной стороны, формируемое религиозными учениями мировоззрение определяет восприимчивость к нарративам, затрагивающим принятие аксиологически обусловленных решений. С другой – транслируемые религиозными институтами нарративы обладают для верующих людей большей культурной властью и принимаются менее критично, чем любые транслируемые государством точки зрения. Россияне, относящие себя к православным, реже не поддерживают СВО (17%), но чаще готовы поддержать решение Путина о её прекращении (47%) (табл. 3). По-видимому, оправдывающая проведение спецоперации позиция верховных иерархов РПЦ в сочетании с транслируемыми церковью консервативными нарративами повлияла на мнения православных. Среди мусульман, агностиков и атеистов больше твёрдых противников спецоперации (28, 40 и 68% соответственно) и меньше её сторонников различного вида. Конфессиональная самоидентификация, отражающая ценностные установки и мировоззрение в целом, влияет на отношение человека к СВО, миру и властям, начавшим боевые действия.

Таблица 3. Сегменты отношения к действиям ВС РФ на Украине среди различных конфессиональных групп (в %)

Регион проживания имеет значимое влияние на отношение к военному конфликту. Среди жителей Центрального федерального округа (без Москвы) реже всего можно встретить твёрдых противников СВО (13%) (табл. 4). Возможно, это связано с тем, что именно в этот округ входят регионы, непосредственно примыкающие к театру военных действий (Белгородская, Брянская, Курская и Воронежская области). Здесь же больше всего объёмы долей ядра и центра ядра сторонников (15 и 20% соответственно). Соседний и отчасти также прилегающий к зоне боев ЮФО куда миролюбивее: лишь 9% готовы лично отправиться на фронт. Здесь же, как и в Уральском ФО, больше доли готовых в любое время поддержать решение Путина о прекращении военных действий (46 и 50% соответственно).

В столице отношение к введению войск на Украину полярное. С одной стороны, 31% москвичей считают, что это решение было неверным, с другой – больше доля ядра сторонников (15%). Готовых поддержать решение Путина о немедленном прекращении военных действий в Москве, напротив, меньше – 32%.

Таблица 4. Сегменты отношения к действиям ВС РФ в Украине в различных регионах страны

Влияние качества жизни и протестного потенциала региона на оценки спецоперации. Проверим гипотезы о влиянии качества жизни и протестного потенциала регионов на сегментацию населения по его отношению к конфликту на Украине. Предполагалось, что население регионов с более низким качеством жизни в большей степени будет поддерживать СВО и выражать готовность принять в ней участие, поскольку сочетание более жёсткого государственного давления, более низкого влияния контрнарративов и более сильной мотивации к получению выплат за участие в военных действиях должно повысить уровень одобрения и желания принять участие. Расследование «Медиазоны» (признана иноагентом РФ) показало, что беднейшие регионы служат основным источником для рекрутинга участников боевых действий на Украину²². Для проверки гипотезы о влиянии качества жизни в регионе на поддержку военных действий и готовность участвовать в них проанализирован Рейтинг регионов России по качеству жизни за 2021–2022 гг.²³ Он составлен экспертами на основе комплексного учета 67 показателей, фиксирующих фактическое состояние условий жизни и ситуации в социальной сфере. Регионы из рейтинга разделены нами на четыре группы: лидеры (топ 20 регионов), регионы с относительно высоким качеством жизни (21–40 места), регионы с относительно низким качеством жизни (41–60 места) и регионы-аутсайдеры (61–85 места) (табл. 5). Сравнение регионов в данной классификации лишь частично подтвердило гипотезу о связи качества жизни с поддержкой введения войск на Украину. С одной стороны, твёрдых противников СВО в самых богатых регионах, действительно, немного больше (26%), в регионах с относительно низким качеством жизни их меньше (19%), а представителей ядра сторонников спецоперации – больше (15%). В регионах-аутсайдерах высказавших несогласие с началом СВО тоже немного меньше (20%). С другой стороны, наибольшей поддержкой военных действий выделяются регионы с относительно высоким качеством жизни: в них живёт меньше всего твёрдых противников (17%) и больше всего самых ярых сторонников, готовых лично воевать (19%). Большой вклад сюда внесли регионы ЦФО.

Таблица 5. Региональные сегменты отношения к СВО (в %)

Вторым предположением было наличие связи протестного потенциала региона с отношением к СВО. Предполагалось, что в протестных регионах влияние официального поддерживающего СВО нарратива будет меньше, а их жители критически отнесутся к военным действиям. Для проверки гипотезы о влиянии протестной активности на отношение к конфликту на Украине использована Карта рейтинга протестной активности, составленная авторами канала «Незыгарь» в Телеграм²⁴. Нами проведено сравнение отношения к спецоперации жителей 15 самых протестных регионов России за 2021 г. с отношением к боевым действиям жителей всех остальных регионов. По результатам сравнения гипотеза не подтвердилась: протестные регионы не выделяются на фоне остальных по отношению их жителей к вводу войск на Украину.

Обсуждение результатов. Для обеспечения поддержки общественным мнением СВО российские власти обратились к геополитическому нарративу объединения и защиты «русского мира». В нём использованы отсылки к историческим культурным кодам победы в Великой Отечественной войне («борьба с нацизмом», «денацификация»), культурная травма «утраты великой державы» после распада СССР («русский мир», «разделённый народ», «возрождение великой страны», «построение многополярного мира»), риторика экспликации угроз («защита от НАТО», «защита национальных интересов»), собирания земель («на нашу долю тоже выпало возвращать и укреплять») и мотивы защиты от осквернения («защита Донбасса», «чуждые западные ценности»). Данный нарратив имеет длительную историю, но особую популярность получил после присоединения Крыма в 2014 г. Нами проанализирована специфика культурной власти этого нарратива над общественным мнением относительно нынешних событий на Украине по сравнению с рядом похожих решений российской власти, измеренных социологическими опросами. Результаты исследования позволяют сделать следующие выводы.

Официальный геополитический нарратив доминирует в российском культурном пространстве и имеет обширное влияние на коллективные представления и национальную идентичность россиян, однако его влияние на общественное мнение не столь фундаментально. С одной стороны, чем лучше инициативы власти вписываются в указанный нарратив, тем больший уровень общественного одобрения они получают. Высокий уровень общественной поддержки СВО вписывается в эту тенденцию. С другой стороны, эта поддержка базируется в большей степени не на транслируемых официальным нарративом ценностях, а на адаптации населения к доминированию данного нарратива: после окончания информационных кампаний относительно инициатив власти их поддержка демонстрирует тенденцию к снижению, а одобряющие СВО чаще всего готовы хоть сегодня согласиться с ее прекращением, если такое решение примет В. Путин.

Культурная власть контрнарративов в России выражена значительно слабее как из-за влияния советского прошлого, так и из-за сильной нехватки ресурсов распространения информации. Неотрефлексированные в массовом сознании травмирующие события XX в. обусловили латентное воздействие наполненной культурными травмами истории советского периода на нынешние коллективные представления россиян, в результате чего власти через свои информационные ресурсы получают возможность интегрировать в официальный нарратив или, напротив, исключать из него и подавлять воздействие тех или иных культурных травм на общественное мнение. Нынешний официальный геополитический нарратив черпает историческую и аксиологическую легитимизацию в травмирующих событиях распада СССР и преступлений нацистов в годы Великой Отечественной войны, которые создали в российском политическом дискурсе «драму травмы» по Дж. Александеру, «вечное возвращение» к которой служит в массовом сознании гарантией, что эти преступления больше не повторятся [Александер, 2013]. Однако мифологизация и сакрализация событий позволяет доминирующим в информационном поле политическим силам более эффективно использовать их аксиологический потенциал в конструировании собственных нарративов. Созданные данными историческими событиями культурные коды используются доминирующим геополитическим нарративом в объясняющем необходимость военной операции дискурсе («денацификация», «борьба с нацизмом», «конец однополярного мира», «возвращать и укреплять» и т.д.), что увеличивает культурную власть этого нарратива. С другой стороны, попытка контрнарративов осуществить символическое расширение и психологическое соотнесение массового сознания с мнениями и страданиями жителей Украины оказывается не столь удачной – нынешние военные действия чаще воспринимаются в России как «справедливая война», чем как новая культурная травма: доли испытывающих позитивные чувства в разы больше долей, ощущающих травмирующее воздействие данных военных действий. Ключевой причиной доминирования официального нарратива над контрнарративами представляется не слабость контрнарративов, а большое неравенство ресурсов распространения информации – результаты борьбы за средства производства символов пока в пользу официального нарратива. Как отмечает Дж. Александер, «правительства обладают значительной властью над процессом травмы» [Александер, 2013: 296]. Опросы показывают, что в группах населения, имеющих доступ к альтернативным источникам информации, культурная власть официального нарратива значимо меньше, а группы, где она велика, чаще всего вовсе не получают альтернативной информации.

Наибольшую культурную власть геополитический нарратив получил под влиянием присоединения Крыма в 2014 г. Последующим решениям властей, включая нынешнюю военную операцию, не удалось приобрести столь же сильное символическое значение: доли одобрения сопоставимы, но его интенсивность намного ниже. Значительная часть одобряющих СВО соглашаются с решениями власти и поддерживают «своих в противостоянии с чужими», но не имеют чёткого образа будущего после ее проведения и не готовы держаться за него, они перекладывают ответственность за решения на руководство страны и лично В. Путина. Однако готовность соглашаться с любыми решениями руководства страны и поддерживать «своих» против «чужих», не особо вдаваясь в размышления о смыслах и подробностях противостояния – тоже показатель доминирующей власти официального нарратива.