Введение. В новой монографии [Общество неравных возможностей..., 2022] предложена оригинальная методология анализа социальной структуры российского общества, в основе которой лежит использование вертикальной модели стратификации на основании соотношения жизненных шансов и рисков. Осуществленный анализ и предложенные выводы побудили к размышлениям не только (хотя и в тесной связи) над продуктом творческого поиска и осознания возможностей исследуемой идеи, но и как развитие и продолжение теоретической и эмпирической мысли по проблемам социальной структуры, накопленных и используемых в отечественной социологии с первых шагов ее становления. Для этого заглянем в историю русской/советской/российской социологии, чтобы понять, как шел поиск новых идей, как генерировались умозаключения и выводы, которые становились этапом или новой гранью в познании этого общественного феномена.

Первый этап: рождение многообразия идей. Уже на этапе возникновения социологии российские ученые особое внимание уделяли изучению социальной структуры общества – чрезвычайно актуальному вопросу в силу глубоких общественных сдвигов, происходящих в России, начиная с середины ХIХ в. Практически каждый обществовед того времени в той или иной мере касался проблем сословного положения людей. Напомним, что в России XIX в. было шесть сословий: аристократия царских и княжеских родовых кланов, дворянство, духовенство, крестьянство, городские обыватели и казачество. Отдельно учитывались лица военной и гражданской службы. Кроме того, с 1832 г. в Российской империи было введено сословие почётных граждан.

На наш взгляд, первыми специальными работами, посвященными социальной структуре, стали работы А.И. Стронина (1826–1889) [Стронин,1869; 1872 (1917); 1885]. Они были ответом на кардинальные изменения в российском обществе – начали формироваться новые социальные общности и группы под влиянием становления капиталистических отношений, связанных с отменой крепостного права и новой потребностью в профессиональных и интеллектуальных силах общества. Дав анализ многообразию происходящих изменений, Стронин предложил свое видение – рассматривать три общности: самую массовую (земледельцы, ремесленники, торговцы), среднюю (арендаторы, мануфактуристы, банкиры) и правящую (законодатели, судьи, администраторы). Хотя с точки зрения сегодняшнего дня эта классификация выглядит примитивно, но в то время эта постановка вопроса привлекла внимание многих мыслящих представителей интеллигенции, увидевших в ней обоснованное суждение об происходящей трансформации социальной структуры российского общества, которая исходила не из правовых оснований сословного деления, а из реально складывающихся новых социальных образований.

Практически одновременно в русскую социологическую мысль вошли труды марксистов, рассматривающие формирующиеся новые социальные классы – рабочий класс (пролетариат) и класс капиталистов (буржуазии), которые стали определять лицо российского общества. Первые выводы о формировании основных классов становящегося буржуазного общества – пролетариата и капиталистов – и их роли в жизни страны и мира были сделаны Г.В. Плехановым (в наиболее сжатом виде они изложены в: [Философско-литературное наследие Г.В. Плеханова, 1973]). Но если у Плеханова эти идеи были выражены в основном в виде теоретических размышлений, то в работе В.И. Ленина «Развитие капитализма в России» на основе анализа более 500 источников (монографий, статей, статистических справочников, сборников, обзоров и т.д.) был дан анализ классовой структуры российского общества конца ХIХ в. Ленин подробно описал, как образуются рабочие слои в возникающих отраслях экономики, как помещичье хозяйство постепенно замещается капиталистическим, как происходит расслоение крестьянства. Особое внимание Ленин уделил трудовой жизни формирующегося пролетариата, что привело его к выводу о реальности его существования и его будущности [Ленин, Т. 3, 1971].

Среди трудов, посвященных классовой структуре, стоит особо выделить исследования М.И. Туган-Барановского (1865–1919). В монографии «Русская фабрика в прошлом и настоящем. Историко-экономическое исследование» (1900) он поставил цель изучить положение пролетариата больших городов. В монографии «Теоретические основы марксизма» (1905) в главе «Потребности как движущие силы социального развития» он дал описание бедственного положение рабочих, отметив, что 92–94% из них не имели семей, ютились в приспособленных и скученных жилищных условиях с низкой оплатой труда [Туган-Барановский, 1997; 2019].

Среди других русских социологов, в той или иной мере анализирующих социальные группы, следовало бы, на наш взгляд, отметить труды П.Л. Лаврова (1823–1900), Н.К. Михайловского (1842–1904) и С.Н. Южакова (1849–1910).

В целом, вклад социологов России ХIХ в. можно охарактеризовать как формирование принципиально нового взгляда на реальное (а не официально декларируемое сословное) состояние общественной структуры. Эти новые представления о социально-классовой структуре активно обсуждались не только в научном сообществе, но и среди всех участников политической жизни. Именно это активное обсуждение позволяло отстаивать новые определения и представления о классах, уточнять их трактовку, определять их место и роль в жизни российского общества. Нужно признать, что большинство исследователей склонялись или поддерживали (нередко частично) точку зрения марксистов и анализировали те критерии, которыми они определяли классы и свое представление о них. Наиболее полная формулировка это представлений выражена в определении Ленина, ставшее классическим: «Классами называются большие группы людей, различающиеся по их месту в исторически определенной системе общественного производства, по их отношению (большей частью закрепленному и оформленному в законах) к средствам производства, по их роли в общественной организации труда, а следовательно, по способам получения и размерам той доли общественного богатства, которой они располагают. Классы, это такие группы людей, из которых одна может себе присваивать труд другой, благодаря различию их места в определенном укладе общественного хозяйства» [Ленин, т. 39, 1970: 15].

Второй этап: опыт осмысления советской реальности. Вполне закономерно, что после Октябрьской революции, отменившей одним из первых декретов сословную структуру 11 (24) ноября 1917 г., марксистская концепция стала преобладать в тематике социальных наук, в том числе и в социологии. Именно социологи пошли дальше в своих исканиях — они начали изучать не только основные классы — рабочих и крестьян, но и составляющие эти классы социальные общности и группы. Т.е. они, с одной стороны, продолжали развивать идеи Маркса о классах, с другой стороны, конкретизировали и уточняли их применительно к российской специфике.

В 1920-е гг. появились исследования различных общностей и групп рабочих (Е.О. Кабо, Б.Б. Коган, М.С. Лебединский), молодежи (А.И. Колодная), крестьян (П.А. Анисимов, А.Б. Гейер). В 1920-х – начале 1930-х гг. проводились широкомасштабные эмпирические исследования и социально-статистические обследования в Красной армии, 80% которых было посвящено изучению «военно-социальных проблем через призму социально-классовых отношений, социально-классовой структуры армии и флота» (И.Н. Шпильрейн). Все эти исследования открыли совершенно новый мир, который всеми красками отражал многообразие трудовой, политической и социальной жизни этих общностей и групп на основе не только умозрительных рассуждений и статистических данных, но и на базе конкретных эмпирических исследований (подробнее см.: [Кукушкина, 2009]).

По сути дела эти исследования выработали те направления, формы и методы исследований, которые в дальнейшем нашли отражение в концепции П. Сорокина о социальной стратификации в его четырехтомном труде, написанном в 1937–1941 гг. [Сорокин, 2000]. Напомним, что он выделил четыре основных признака, по которым, на его взгляд, происходит естественное деление на социальные страты в любом обществе: уровень дохода; образование; социальный престиж; наличие власти. Такой подход делал акцент на распределении результатов труда, социальном положении и степени влияния человека – на дела общества, что давал мощный импульс для глубокого и обоснованного суждения о жизнеустройстве людей. Именно этот подход открыл ворота для углубленных исследований классов посредством детального и обстоятельного анализа других социальных общностей и групп, в том числе и во вновь образующихся и возникающих в процессе кардинальных изменений, происходящих в Советском Союзе.

Этот подход, который соединял анализ классов и составляющие его структурные образования, исповедовали в реальной практике социологи того времени. Он обогатил социологию новыми методами исследования — статистический анализ был дополнен анкетированием, интервью, анализом документов, в том числе личных (писем, дневников). В результате была получена более полная и убедительная информация о состоянии общественного сознания у многих слоев населения, что давало в распоряжение органов управления возможность принимать соответствующие решения с учетом знания потребностей, мотивов и интересов людей. Так, в монографии А.М. Большакова «Деревня (1917–1927 гг.)» (1927) в полной мере реализован монографический подход: подробнейшим образом проанализирован исторический путь, социально-экономическое состояние нескольких волостей Тверской губернии, участие крестьян в экономической и политической жизни, их повседневные заботы и даже дан анализ частушек, как специфического языка, наглядно отражающего заботы сельских жителей — от политических до бытовых.

Или другой пример, социологические и социально-психологические исследования красноармейцев в 1920–1930-е гг. позволили корректировать работу командного и политического руководства Красной Армии, совершенствовать идейно-воспитательную работу среди будущих бойцов, результаты которой проявили в последствие, в годы Великой Отечественной войны (подробнее см. [Образцов, 2019]).

В целом на этом этапе была получена ценнейшая информация о состоянии сознания, поведения, формах и методах участия различных групп населения в той гигантской преобразовательной деятельности, которая осуществлялась в Советском Союзе. Именно в этот период сформировался такой социальный феномен, как советский человек. Его характеристика во всех сложностях его становления стала серьезным достижением социологов, которое, к сожалению, еще слабо осмыслено и в настоящее время.

После перерыва в проведении эмпирических исследований в 1930–1940 гг. в конце 1950-х гг. они были возрождены в рамках классической марксистской парадигмы – исследовались в первую очередь трудовые коллективы рабочего класса. Хотелось довести до сведения читателей любопытный факт: первая статья, посвященная анализу жизни рабочих трех уральских заводов на базе эмпирических исследований, появилась в журнале «Вопросы философии» в 1959 г. [Коган, 1959]. Да и другие, последовавшие социологические публикации тоже апробировали свои идеи на промышленных предприятиях — описывали социальное положение рабочих разных профессий в различных отраслях народного хозяйства, среди которых следует отметить коллективную монографию под ред. Г.В. Осипова [Рабочий класс..., 1965], исследование под руководством В.А. Ядова и А.Г. Здравомыслова, посвященное трудовой жизни рабочей молодежи [Человек и его работа, 1967], а также монографии Ю.В. Арутюняна о крестьянстве [Опыт социологического…, 1968; Социальная структура..., 1971].

Насколько значимым было исследование проблем социальной структуры, говорит факт, что в конце 1960 – начале 1970-х гг. прошли три всесоюзные конференции (в Минске, Свердловске (Екатеринбурге), Львове), которые по значимости, охвату и количеству участников превосходили проводившиеся в то время все другие научные мероприятия. Они собрали практически всех работающих в социологии исследователей. Всеобщий и преобладающий интерес к этой проблеме позволил охарактеризовать изменения в структуре рабочего класса и крестьянства, выявить происходящие глубинные изменения. Это проявилось в том, что при всей ориентации на прежний классовый подход исследователи де факто использовали стратификационный подход (хотя этого слова в то время избегали). Появились публикации, которые выявляли ростки новых тенденций, претендуя на далеко идущие выводы. Так, в монографии М.Н. Руткевича и Ф.Р. Филиппова «Социальные перемещения» были проанализированы новые тенденции, которые впоследствии стали обозначаться как социальная мобильность. Эта монография была новаторской: в ней впервые утверждалось, что в наступившее время социальные различия внутри классов могут превосходить различия между классами, в частности между отдельными группами рабочего класса и инженерно-технической интеллигенцией; на основе социологических исследований предлагались термины «рабочие-интеллигенты» и «интеллигенты-рабочие», что говорило об образовании социальных групп, которых не знало предшествующее развитие советского общества и которые отражали принципиальные сдвиги в его структуре [Руткевич, Филиппов, 1970].

Детальный как классовый, так и стратификационный подход был постепенно реализован в новосибирской школе исследователей сельских проблем под рук. Т.И. Заславской. Эта школа постепенно эволюционировала от анализа экономических проблем села к социальным, выдвинув ряд оригинальных идей, сделавших это направление социологии признанным в стране и в мире. В их исследованиях на статистическом и эмпирическом материале были выявлены острые проблемные ситуации современной деревни; главным их итогом стал поиск новых форм организации трудовой и повседневной жизни крестьянства (подробнее см.: [Россия и россияне..., 2008]).

Размах и расцвет исследований социальной структуры в 1970–1980-е гг. выразился во все возрастающем охвате новых групп: пионерными работами стали труды Г.Н. Волкова (1968), А.А. Зворыкина (1969), С.А. Кугеля (1983), Л.С. Бляхмана и О.И. Шкаратана (1973), изучающих различные группы научной и инженерно-технической интеллигенции.

В целом 1970–1980-е гг. характеризовались постепенным накоплением информации о социальной структуре по всей стране, социально-демографическим и социально-профессиональным группам. По мере их изучения стал набирать влияние стратификационный подход, что во многом сопровождалось включением в исследовательскую практику наследия П.А. Сорокина. Именно его использование в научной практике вело к анализу отдельных страт общества по профессиям и социально-демографическим общностям: молодежь (С.Н. Иконникова, В.Т. Лисовский (1969), см.: [Чупров, 2019], пенсионеры (В.Д. Шапиро (1983)). Формируется социология семьи, заявившая о себе фундаментальным трудом А.Г. Харчева «Семья и брак в СССР» (1964, переиздано в 2007 г.).

Иначе говоря, в эти годы шло накопление социологической информации как в целом по социальной структуре общества, так и по многообразным социальным слоям, общностям, группам, что позволило видеть советское общество во всем его многообразии, в его проблемном положении. Этот период был этапом постепенного завоевания социологией новых позиций в науке. Несмотря на явное и скрытое сопротивление (и даже обвинение) формам и методам работы социологов, жизнь брала свое. Социологические исследования (пусть не всегда с полностью научных позиций) стали проводиться и распространяться по всей стране. Многие руководители, в первую очередь на производстве, и творчески мыслящие партийные и государственные работники постепенно осознавали важность социологической информации, которая предоставляла им возможность глубже и обстоятельнее вникать в происходящие процессы, понимать их и на этой основе принимать более обоснованные решения. Именно объективно созревшие условия и крепнущий субъективный фактор (в виде специалистов, как проводящих исследования, так и тех, кто понимал их значение) постепенно ломали стереотипы по отношению к социологии.

Третий этап: поиск ответа на вызовы времени. 1990-е гг. ввергли социологов в новые условия жизни. Демонтаж Советского Союза привел к возникновению новой реальности. Прежние координаты социально-экономической, социально-политической и социально-культурной реальности ушли в прошлое или серьезно модифицировались.

Потребовалось новое осмысление произошедших сдвигов. Реакция социологов была различной. Одни сочли возможным отмежеваться от марксизма и провозгласить себя сторонниками иных концепций, начиная от уходящего в прошлое структурного функционализма и завершая провозглашением себя поборниками постмодернизма. Другие, вдохновленные идеями рынка и демократии, сосредоточились на доказательстве их неизбежности и непререкаемой ценности экономических реформ, хотя многие из них впоследствии, увидя, к чему привела реализация рыночных установок в российском исполнении, стали отмежевываться от ранее провозглашенных утверждений. Третьи направили усилия на поиск ответа на сложившиеся социально-экономические отношения, на выявление новых явлений, характеристик и специфики преобразований.

Что касается поиска ответа на вопрос: а что собой стала представлять социальная структура в постсоветской России, то он шел по нескольким направлениям.

Во-первых, новаторским и ранее не анализировавшимся феноменом стал средний класс (средние слои) – оригинальная и прежде не ставившаяся в отечественной социологии таким образом проблема. Стало очевидным, что прежняя социально-классовая структура перестала существовать, на исторической арене появились иные социальные общности и группы, к которым неприменимы прежние принципы анализа. Требовались уточнения и ответы на многие ранее не встречавшиеся вопросы – каковы индикаторы этого класса, как происходит их формирование и функционирование, сопоставление с наработками западных коллег. Особую трудность представляло и представляет определение специфики этого класса, его роли и значения в решении актуальных социально-экономических, социально-политических и социально-культурных проблем современного российского общества (подробнее см., напр.: [Средний класс…, 2016]).

Исследования среднего класса выявили новые лакуны в социальной структуре общества. Стало очевидным: его состав оказался сложным образованием, состоящим из ряда общностей, слоев, групп, серьезно отличающихся по материальной обеспеченности (доходу), образованию и квалификации, по влиянию и участию в принятии управленческих решений. В соответствии с таким пониманием было предложено делить средний класс на верхний, средний и низший (или предлагалась даже более фрагментированная его структура — от пяти до десяти уровней). Однако такой подход постепенно привел к выводу, что социальная структура общества не исчерпывается характеристикой этого класса, тем более что по самым оптимистическим подсчетам к нему можно было отнести только часть населения (различными исследователями численность среднего класса колеблется в пределах от 8–12 до 20%). Исследования РИА Новости, основанные на данных статистики за 2021 и 2022 гг., и исходящие из того, что средним классом принято считать «работающих людей с трудовыми доходами, позволяющими приобретать дорогостоящее имущество (жилье, машины), а также имеющих относительно высокий уровень текущего потребления» (под ним они понимают не менее двух прожиточных минимумов на человека после выплат обязательных налогов и кредитов (напомню, в среднем по РФ величина прожиточного минимума с июня 2022 г равна почти 14 тыс руб. на душу населения). Согласно их подсчетам, в настоящее время, т.е в 2022 г. к среднему классу можно отнести всего 11,5% семей¹.

Иначе говоря, социологи получали неполный ответ на многообразие социальной структуры. Возникли вопросы — а какие еще классы (общности, группы) существуют в российском обществе? К какому классу (общности, группе) отнести оставшееся население, если даже изъять немногочисленный слой богатых и сверхбогатых людей?

Поэтому, во-вторых, в поиске объяснить изменившиеся лицо социальной структуры были выдвинуты предложения рассматривать ее через призму сословий [Кордонский, 2008, В.Г. Немировский, 2017], в которых осуществлялись попытки рассмотреть новые социальные образования как бюрократия, чиновничество, группы давления и другие образования, которые возникали в ходе рыночных реформ и политических преобразований.

В-третьих, с 2000-х гг. начало употребляться такое понятие, как правящий класс, который по сути были инкарнацией прежнего понятия, используемого в советской действительности — номенклатура. Эта формулировка была заимствована из труда Г. Моски «Основы политической науки»: «Во всех обществах, - писал он, - начиная со слаборазвитых и с трудом достигших основ цивилизации вплоть до наиболее развитых и могущественных, существуют два класса людей: класс правящих и класс управляемых» [Моска, 1995]. Именно из такого разделения исходили в своих поисках российские политологи и социологи [Мостовой, 2012]. Вариантом такого подхода стал анализ политического класса (см., напр., [Охотский, Смольков, 1998]), а также описание специфической закрытой группы, так называемой элиты [Ашин, 2010; Крыштановская, 2005].

Были осуществлены и другие попытки выявить социальные общности и группы, которые бы представляли социальную структуру в ином ключе. Среди этих попыток описать социальную структуру можно назвать концепцию креативного класса, понятие, предложенное Р. Флоридой для обозначения социальной общности, включённой в постиндустриальный сектор экономики. Согласно его трактовке и разделяющих его точку зрения исследователей (например, [Волков, 2013]), представители творческого класса предпочитают вертикальному продвижению по служебной лестнице горизонтальное перемещение и смену мест работы в пользу наиболее творческой. Для людей данной группы характерной чертой также является духовное удовлетворение и ярко выраженное чувство индивидуальности и личной свободы. Но рыхлость границ такой социальной группы позволяет усомниться в глубоком научном обосновании этого понятия — это скорее характеристика некоторых черт личности, которая может быть присуща практически всем слоям населения.

Сродни этому понятию и интеллектуальный класс, о котором начали говорить со времен Римского клуба, и который представляет собой общественный слой, занимающийся производством знания, его передачей и воспроизводством, а также его критической оценкой и утилизацией [Неклесса, 2021]. Трактуемое как мыслящее сословие (Неклесса), оно обладает огромной долей неопределенности, так как знания производит не только данная социальная группа, но практические все люди, участники как публичной, так и приватной жизни. Стремление обосновать это тем, что в этом производстве применяются принципиально новые средства, формы и методы познания, никак, на наш взгляд, не проясняет картину. Правда, когда начинают трактовать интеллектуальный класс просто словом интеллектуалы, появляется уточнение, так как это более определенная профессиональная общность (страта), обладающая знанием и реализующем его в высокопрофессиональных формах занятости.

При попытке ответить на вопрос: а все ли социальные группы (слои, общности) были учтены при анализе социальной структуры, был описан и рассмотрен такой слой, как андеркласс [Балабанова, 1999; Тихонова, 2011], который состоит из люмпенизированных групп (бомжи, нищие, бездомные, бичи и т.п.).

Особое место в осмыслении социальной структуры занимает анализ той значительной части российского общества, которую, исходя из данных социологических исследований, стали называть прекариатом, все четче вырисовывающейся новой общности/протоклассе, который образовался из неформально, временно или не полностью занятых, вовлеченных в сезонную или эпизодическую работу. Специфика этого класса (слоя) в том, что он в основном представляет собой тех, кто, имея образование, квалификацию, стремится не терять социальных связей с обществом, продолжал претендовать на достойное место в нем, но не имеет правовых гарантий занятости. Эта совокупность людей неустойчивого, нестабильного, негарантированно труда в больше мере отвечала на вопрос: а как назвать тех, кто не попадает под определение среднего класса и так называемого правящего класса, а также не относящегося к люмпенизированному слою — андерклассу (подробнее см.: [Бобков, 2019; Тощенко, 2018]).

Таким образом, на этом этапе предложено множество интерпретаций изменяющейся социальной структуры российского общества, в каждой из которых содержались заслуживающее внимания доказательства, зачастую на базе социологических исследований. В целом, они создали разноцветное полотно представлений о социальном строении российского общества, но с самыми различными походами к его анализу.

Новаторский поиск нового времени. В 1990–2020-е гг. в российской социологии сложилась значительная группа социологов, изучающих социальную структуру российского общества (Л.А. Беляева, З.Т. Голенкова, М.К. Горшков, В.А. Мансуров, М.Ф. Черныш, О.И. Шкаратан и многие другие).

Среди них особо следует отметить непрерывный поиск ответа на вопрос, что представляет собой социальная структура общества во всем ее многообразии, который был осуществлен Н.Е. Тихоновой с коллегами. Причем, в этом поиске истины я хотел бы выделить многолетнее творчество самой Натальи Евгеньевны, которая начала анализ с рассмотрения общих проблем социальной структуры и высказала свое оригинальное суждение о строении социальной структуры общества [Тихонова, 2014]. Практически одновременно ей был осуществлен углубленный анализ социальной структуры с точки зрения ресурсного подхода, т.е. тех возможностей и потенциала, которыми обладали различные страты. Отмечая то, что эта структура современного российского общества сложна, многогранна и многопланова, она в дальнейшем охарактеризовала еще одну модель — на основе доходов, а также с учетом индекса уровня жизни. Следующим шагом в раскрытии многообразия социальной структуры стал анализ стратификации по жизненным шансам и жизненному успеху россиян. Интересным оказалось обоснование модели субъективной стратификации российского общества, которая базировалась на субъективном восприятии себя и своего места в окружающем человек мире, а также при описании идентичностей и мировоззрения основных страт российского общества. (О многообразии анализа этой проблемы Н.Е. Тихоновой см. заключение и перечень ее работ на стр. 404-405 обсуждаемой монографии).

И вот пред нами новая коллективная монография (науч. рук. С.В. Мареева, научный редактор Н.Е. Тихонова). Эта монография не только дополняет ранее апробированные модели в предыдущих интерпретациях, но и по-новому формулирует проблему. Ее суть – рассмотреть социальную структуру «через призму жизненных возможностей и шансов, с одной стороны, а также деприваций и рисков, характеризующих представителей массовых слоев населения страны, с другой» (с. 335)².

Используя в качестве теоретико-методологической основы идею М. Вебера о роли жизненных шансов, о позитивной и негативной привилегированности по отношению к существующим в обществе нормам, исследователи построили поисковую, как они сами подчеркивают, методологию, позволившую им применить 24 признака (показателя) и на их основе выделить три макрогруппы (страты) в массовых слоях российского населения: а) соответствующие социальному стандарту (свыше 50%), б) характеризующиеся доминированием позитивной привилегированности (около 20%), в) находящиеся внизу социальной иерархии (25–30%).

При характеристике этих групп получен очень важный и интересный вывод — главные различия между этими стратами лежат не столько в области их экономического благополучия, сколько с учетом их занятости, а также возможностей ориентации в цифровой среде, использования социально привлекательных форм образования и заботы о здоровье. Именно внеэкономические факторы, по убеждению авторов, будут в ближайшем будущем приобретать все большее значение. Такая характеристика неравенства отвергает ее только экономическую трактовку и обогащает наши представления о нем, позволяя более полно видеть различия в жизнеустройстве различных социальных общностей и групп, включая безопасность и повседневную жизнь (глава 11, с. 335, 339).

Среди творческих идей получила обоснование социальное неблагополучие, которое не сводится к дефициту текущих доходов. На основе представительных данных РМЭЗ НИУ ВШЭ и мониторинга Института социологии ФНИСЦ РАН показывается все возрастающая роль других ресурсов – квалификационного, социального, властного, культурного, личностного. Но особую тревогу, по мнению авторов, вызывает использование ресурсов социальных сетей. На основе социологических исследований, показывается, что наличие качественного социального капитала – это привилегия только верхней страты, в то время как за последние 10–15 лет обладание им у других страт существенно уменьшилась, что особенно проявилось в доступе к качественному здравоохранению, образованию, досугу и отдыху (гл.6, с. 343). Анализ причин этого положения приводит авторов к выводу — происходит исчезновение немонетарных каналов и доступа к ним. Я могу только к этому добавить следующее — абсолютизация рыночных отношений привела к тому, что даже культура, образование и здравоохранение и значительная часть социальных гарантий превратились в сферы услуг со всеми вытекающими отсюда негативными обстоятельствами.

Привлекают результаты, характеризующие мобильность населения, переход из одной страты в другую: по произведенным расчетам, в 2013–2018 гг. это коснулось одной трети населения. Попытка охарактеризовать причины приводит к выводу, что эта перемещение продиктовано не столько личными устремлениями и решениями, сколько существующими экономическими и социальными обстоятельствами и ограничениями, на которые повлиять человек практически не может (гл. 7, с 340).

Понять эти изменения помогает анализ территориально-поселенческих особенностей стратификации российского общества (гл. 4, с. 337), которые в настоящее время представляют существенные различия. Возможно эту аргументацию усилило бы использование данных Н.И. Лапина, проводящего в течение многих лет исследования по модернизации регионов России [Атлас…, 2016].

Обращает внимание аргументация о разных стратегиях адаптации, которые складываются на жизненном пути россиян. Показывается, что эти стратегии вполне доступные для высшей страты, тогда как для двух других групп, особенно для низшей, их достижение серьезно ограничено. И убедительно доказано, что эти различия в жизненных стратегиях имеют устойчивую тенденцию к возрастанию. Рассуждения о стратегиях и жизненном мире россиян приобретают убедительную доказательность, когда речь идет о фрилансерах, фермерах, бедных слоях населения.

Примечателен и факт существования заключительной главы «Запрос представителей разных страт к социальной политике» (гл. 12). В ней объяснен убедительный научный замысел – строить социальную политику не из умозрительных формулировок, рожденных где-то сверху, а исходя из многообразия жизненных потребностей, ориентаций, установок и интересов всех россиян, различных слоев, общностей, групп.

Вместе с тем хотелось высказать и сомнения по поводу некоторых умозаключений. Прежде всего с выводом по поводу того, что в современном российском обществе «отсутствует классовая модель социальной структуры» (с. 351). На наш взгляд, классы никуда не исчезли — они просто приобрели другой вид и наполнены другим содержанием. Конечно, в марксисткой интерпретации таких классов в современной России нет. Но есть другие, не менее важные и не менее значимые показатели, которые образуют устойчивые черты социального положения людей. Среди них, на наш взгляд, такая основополагающая характеристика, как занятость со всеми ее видами и формами образует именно ту основу, которая и образует классы (страты, общности) в новой трансформационной реальности. Кстати, важность этого показателя признают и авторы, когда стремятся описать новые вызовы времени. Но именно занятость во всем многообразии своего проявления стала в настоящее время основной характеристикой, определяющей социальное положение человека, его статус и его возможности по использованию социальных и культурных ресурсов.

Использование рядом авторов понятие «средний класс» и его дифференциация на «высший», «средне средний» и «низший» (см., напр., с. 140–142), будучи приемлемым на предыдущем этапе разработки проблем социальной структуры, в настоящее время устарело. Во-первых, по причине того, что он составляет все же меньшинство населения, в результате чего возникает вопрос, а как назвать оставшееся работоспособное население? Во-вторых, социологические исследования последних лет показывают, что преобладающее количество трудоспособного населения занято неустойчивым, нестабильным, негарантированным трудом, куда входит практически многие представители всех существующих рабочих мест и профессий. В том числе и те, кто, по мнению авторов, составляет низший класс. Иначе говоря, требуется дальнейшее уточнение социальной структуры российского общества.

В заключение, мне кажется, что и как апелляция к трудам М. Вебера, сравнение данных с научными выводами Р. Инглхарта и других зарубежных мыслителей и коллег требует более тщательного использования и сравнительного анализа: состояние современной России без всякого преувеличения уникально как в позитивном, так и проблемном смысле, в том числе в сфере социальной структуры общества.

Но несомненно данный труд представляет новаторский поиск ответа на вопрос о содержании, строении и особенностях социальной структуры современного российского общества и обогащает наши представления о сложности формирования социального пространства.